Анна-мания, что небезынтересно, после встречи с Лэнд поутихла. Я вдруг решил пожить в Лондоне немного дольше.
Встретился с Диком на Нориджском вокзале (какой наплыв воспоминаний!), и мы вместе поехали в Суоффем. Поля покрыты густым инеем, однако низкое солнце светит сильно, так сильно, что мы опустили в купе шторки. Ангус Касселл встретил нас на станции в довольно-таки щегольском „Дарраке“. Дик отказался одолжить мне свое второе ружье („А почему?“ — „Заведи свое“), пришлось обратиться к Ангусу, чтобы тот ссудил мне одно (сказал, что мое в ремонте). Ангус говорит, что дом битком набит оружием — проблем не будет.
Дом некрасив, при нем огромные конюшни. Дед Ангуса (первый граф Эджфилд) построил его в середине прошлого века, парк хорошо ухожен, купы деревьев (многовато хвойных, на мой вкус), верховые дорожки и виды в точности таковы, какими задумал их садовый архитектор. Великое преимущество нового дома состоит в том, что все в нем работает, как полагается: горячая вода, центральное отопление, электрическое освещение. Я принял ванну, переоделся и сошел вниз. Сам граф выглядит достаточно безобидным — пузатый, общительный, вечно сопящий и что-то сам себе погуживающий. Сказал, чтобы я называл его Элтредом — боюсь, мне такого не выговорить, хотя Дик, как я заметил, освоился здесь очень быстро. У графини, леди Энид, такой вид, точно она наглоталась яду: тощая, кислая, лицо в морщинах, волосы выкрашены в черный цвет. Всего нас здесь около дюжины человек: молодежь — Ангус, его сестра, я и Дик — и разного рода пожилые люди, местные. За обедом меня усадили между леди Энид и сестрой Ангуса, леди Летицией („Лотти, пожалуйста“). Лотти хорошенькая, одета по последней лондонской моде, но что-то в чертах ее лица — широта носа, тонкость губ (унаследованная от матери), великоватое расстояние между глазами, — словно вступило в заговор с целью удержать ее на простоватых подступах к настоящей красоте. Впрочем, она жива, непринужденна, и готова хоть часами слушать рассказы о Париже. „Вы были на bal nègre[45]? А с кем-нибудь из лесбиянок знакомы? А что там за женщины, все красавицы?“. Леди Энид, напротив, допрашивала меня, что твой чиновник иммиграционной службы. Где вы родились? В Монтевидео. Где это? В Уругвае. Все еще не поняла. В Южной Америке. О? Что там делали ваши родители? Мой отец был бизнесменом (почему-то мне не хотелось произносить в этом обществе слово „солонина“). Откуда ваша мать? Из Монтевидео. Я просто слышал, как работает ее мозг. Она уругвайка, сказал я. Как это экзотично, произнесла леди Энид и повернулась к тому, кто сидел от нее справа.
После обеда Ангус извинился передо мной, сказав, что мать по-прокурорски допрашивает всех и каждого. Я ответил, что, по-моему, она несколько расстроилась, обнаружив рядом с собой полукровку. Ангус нашел это очень смешным. „Ну, если это тебя как-то утешит, — сказал он, — Лотти ты показался на редкость обаятельным“.
На следующий день — холод продирал до костей — мы стреляли по птицам, которых поднимали в лесу загонщики. Потом завтракали в деревянной хижине, потом снова стреляли. Я ни в одну птицу попасть не смог, однако для поддержания видимости палил изо всех сил. Дик просто снайпер — птицы так и сыпались с неба. В воскресенье я от охоты отвертелся, сказав, что начинаю заболевать — простуда, — и провел все утро в библиотеке, перекидываясь мячом с Лотти (которая, должен сказать, оказалась при более близком знакомстве куда более красивой — ей не идет густая косметика). Но, О! — сколько отупляющей скуки в этой сельской жизни. Время от времени к нам заглядывала леди Энид — убедиться, что я не насилую ее дочь на диване. Перед самым ленчем дворецкий объявил, что мистера Маунтстюарта требуют к телефону. Это оказалась мама: звонил Родерик Пул: „Просил передать тебе, что твоя книга понравилась“.
После этого звонка я готов был вытерпеть все — даже самое худшее, что может обрушить на меня английское псевдо-дворянство. Я чувствовал себя вознесенным над этой оравой тупых, лишенных всякого обаяния людей (друзья не в счет, тут и говорить не о чем) с их разговорами о собаках, охоте, с их прескучнейшими семействами. За обедом я сидел между женой доктора и какой-то кузиной леди Энид — болтал с ними, как давний друг (ни единого слова не помню). Я думал только о моей книге. МОЕЙ КНИГЕ! Я скоро издам книгу, а эти дураки вокруг о том и не ведают: ну и ладно, по мне, так пусть хоть тысячу лет расхлебывают свою обывательскую кашу.