Нетти пронзительно закричала — крик получился высоким и тонким, словно писк гигантского комара, — и упала на колени рядом с собакой.
— Бандит! О Господи Боже! Господи Боже, Бандит, ты жив? Ты ведь не умер?
Ее рука — холодная, такая холодная рука — неуклюже билась об эту красную штуку, что торчала из груди Бандита. В конце концов она ухватила ее и выдернула со всей силой, рожденной из глубин печали и страха. Штопор с треском вышел наружу, увлекая с собой кусочки мяса, сгустки крови и клочья шерсти, а после него осталась рваная дыра размером с небольшую монету. Нетти завизжала. Она выронила окровавленный нож и прижала к себе это маленькое, закоченевшее тельце.
— Бандит! — рыдала она. — Песик мой! Нет! О нет!
Она баюкала его, прижимая к груди, — пыталась вернуть его к жизни, отдав часть своего тепла, но в ней как будто и не осталось тепла. Она была очень холодной. Холодной.
Сколько она так сидела — Бог знает. Потом несчастная бережно уложила остывший трупик собаки на пол и нашарила на полу швейцарский армейский нож с открытым окровавленным штопором. Сначала она просто тупо смотрела на него, но, заметив записку, проткнутую штопором, вышла из оцепенения. Занемевшими пальцами она сняла лист бумаги с ножа и рассмотрела поближе. Бумага была заскорузлой от крови ее бедного песика, но слова все равно можно было разобрать:
Безумное горе и страх постепенно отступили. Теперь в глазах Нетти было лишь мрачное понимание — жесткий блеск, тускло сверкавший, как старое серебро. Щеки, побледневшие, как бумага, когда она наконец поняла, что случилось с Бандитом, залились багровой краской. Рот ощерился в нехорошей усмешке. Она произнесла только два слова, жарких, хрипящих, скрежещущих:
— Ты… мразь.
Она смяла листок и швырнула его в стену. Записка отскочила и приземлилась рядом с телом Бандита. Нетти подскочила к ней, подняла, плюнула на нее и опять отшвырнула. Потом поднялась и медленно прошла на кухню, судорожно сжимая и разжимая кулаки.
14
Вильма Ержик припарковала машину у дома и поднялась на крыльцо, роясь в сумке в поисках ключей. Она напевала себе под нос песенку «Миром движет любовь». Она нашла ключ, вставила его в замок… и замерла, потому что уловила краем глаза какое-то движение. Она посмотрела направо и ошалело уставилась на окно.
Занавески гостиной развевались и хлопали на ветру. Они развевались снаружи. А причина, почему они развевались снаружи, была проста: панорамное окно, заменить которое три года назад стоило Клуни четыреста долларов (их сынуля-дебил расколотил его бейсбольным мячом), было разбито. Длинные стрелы стекла тянулись от рамы к центральной дыре.
— Какого хрена?! — заорала Вильма и с такой силой провернула ключ в замке, что он чуть не сломался.
Она ворвалась внутрь, захлопнула за собой дверь и… застыла на месте. Впервые за всю свою сознательную жизнь Вильма Вадловски Ержик была до такой степени потрясена, что впала в самый настоящий ступор.
Гостиная лежала в руинах. Телевизор — их роскошный широкоэкранный телевизор, за который они еще даже не выплатили весь кредит — им оставалось одиннадцать платежей, — был полностью раскурочен. Кинескоп лежал на ковре тысячей сверкающих осколков, внутренние детали обуглились и дымились. В штукатурке стены напротив зияла огромная дыра. Внизу валялся большой пакет, перетянутый резинками. Еще один, точно такой же, лежал на пути на кухню. Вильма закрыла дверь и подошла к пакету, лежавшему на пороге. Какая-то ее часть — явно не самая рациональная — вопила об осторожности, потому что это могла быть и бомба. Проходя мимо телевизора, Вильма почувствовала горячий и неприятный запах: нечто среднее между горелой изоляцией и обугленной ветчиной.
Она присела над пакетом на пороге кухни и увидела, что это вовсе не пакет, по крайней мере не в обычном смысле. Это был камень с прикрепленной к нему разлинованной страницей из блокнота. Она вытянула бумагу из-под удерживавшей ее резинки и прочитала:
Она перечитала записку дважды, пригляделась к другому камню. Подошла к нему и стащила бумажку с него. Та же бумага, та же записка. Она выпрямилась, держа в каждой руке по мятому листу бумаги, и принялась тупо вертеть головой, глядя то на правый листок, то на левый, то на правый, то на левый — как человек, наблюдающий за напряженным матчем в пинг-понг. Наконец она произнесла три слова:
15
Я никому не позволю закидывать грязью мои чистые простыни. Я же тебе говорила, что достану тебя!