Вытащил ее и сдернул крышку.
Внутри был только белый конверт.
Туз схватил его и разорвал. Из конверта выпали две вещи: сложенный листок бумаги и конверт поменьше. Туз решил, что со вторым конвертом он разберется потом, и расправил письмо. Оно было отпечатано на машинке. У Туза челюсть отвисла, когда он увидел вверху листа свое имя.
Туз выпустил листок из онемевших пальцев и вскрыл второй конверт. Из него выпорхнула долларовая купюра.
Я решил «все поделить, и поделить честно» и оставил тебе ровно столько, сколько ты заслужил.
— Ах ты, ублюдок синерожий, — прошептал Туз и подобрал долларовую бумажку трясущимися руками.
Добро пожаловать в родной город, Тузёл!
— Ты, недоносок! Тварь ПОДЗАБОРНАЯ! — Туз заорал так громко, что чуть не сорвал себе голос и слегка охрип. Эхо услужливо возвратило приглушенное: …борная… борная… борная…
Он принялся было рвать доллар на куски, но тут же усилием воли заставил себя остановиться.
He-а. Так не пойдет, Хозе.
Эту бумажку он сохранит. Этот сукин сын захотел Папашиных денег, так? Он украл то, что по праву принадлежит последнему из живых родственников Папаши, так? Хорошо. Замечательно. Просто прекрасно. Он их получит. Все до единого. Туз лично за этим проследит. Когда он отрежет яйца этому выродку своим перочинным ножом, в получившуюся дырку отлично сядет эта самая долларовая купюра.
— Тебе нужны деньги, Папуля? — спросил Туз тихим, мечтательным голосом. — Ладно. Ладно, согласен. Нет проблем. Никаких… на хрен… проблем.
Он поднялся на ноги и побрел обратно к машине одеревенелой, шатающейся походкой. Приближаясь к машине, он уже почти бежал.
Часть 3
Окончательная ликвидация
Глава девятнадцатая
1
Примерно без пятнадцати шесть над Касл-Роком сгустились странные сумерки; над южным горизонтом громоздились мрачные грозовые тучи. С той стороны уже доносились глухие, но мощные раскаты. Гроза надвигалась на город. Уличные фонари, управляемые центральным светочувствительным реле, загорелись в полную силу почти на полчаса раньше, чем обычно в это время года.
Нижняя часть Главной улицы гудела, как растревоженный улей. Ее всю запрудили машины полиции штата и микроавтобусы телевизионщиков. В теплом, неподвижном воздухе трещали и завывали рации. Телевизионные техники тянули кабели из машин и орали на людей — в основном на детей, — которые спотыкались и путались в растянутых проводах, прежде чем кабель успевали прикрепить к асфальту клейкой лентой. Фоторепортеры из четырех городских ежедневных газет стояли за баррикадами у муниципального здания и делали снимки, которые появятся на первых страницах завтрашних выпусков. Несколько зевак из местных — впрочем, их было на удивление мало, хотя на это никто не обратил внимания, — вытягивали шеи, чтобы получше рассмотреть происходящее. В жарком свете юпитера стоял телекорреспондент и записывал репортаж на фоне муниципального здания.
— Сегодня днем волна бессмысленного насилия просвистела над Касл-Роком, — начал он и запнулся. — Просвистела? — с отвращением повторил он. — Черт, давай все сначала.
Слева от него другой телевизионный деятель наблюдал, как его съемочная группа готовит все необходимое для прямого эфира, который должен был начаться через двадцать минут. Зеваки больше таращились на знакомые лица корреспондентов и телеведущих, чем на полицейские ограждения и то, что было за ними. Как раз там смотреть было особенно не на что после того, как два санитара из «скорой помощи» вынесли тело несчастного Лестера Пратта в черном пластиковом мешке, загрузили его в машину и уехали.
Верхняя часть Главной улицы, свободная от синих мигалок машин полиции штата и ярких пятен света от телевизионных прожекторов, была почти пуста.
Почти.
То и дело к «Нужным вещам» подъезжали одинокие машины. То и дело отдельные пешеходы не спеша подходили к новому магазину, в котором были опущены шторы и не горел свет. То и дело кто-нибудь из зевак отделялся от толпы и поднимался по улице, минуя пустырь, где стоял «Эмпориум Галлориум», проходил мимо ателье Полли Чалмерс, закрытого и погруженного во тьму, и подходил к двери под зеленым навесом.
34
Дорогой Туз,
Я не знаю наверняка, найдешь ли ты это письмо, но пока еще не выдумали закона, который запрещал бы надеяться. Отправить тебя в Шоушенк было, конечно, весело, но это получится даже лучше. Хотел бы я видеть сейчас твое лицо!
Вскоре после того, как ты отправился куковать на нарах, я навестил Папашу. Я вообще часто его навещал — раз в месяц. У нас с ним был заключен договор: он давал мне сотню в месяц, а я не мешал ему заниматься незаконными займами. Все очень чинно и цивилизованно. Где-то в середине нашего разговора он извинился и сказал, что ему нужно в туалет — «чего-то съел». Ха-ха! Я воспользовался возможностью и порылся в ящиках его стола, которые он оставил открытыми. Такая беззаботность была вовсе не в его духе, но, думаю, он просто боялся наложить в штаны, если не «нанесет визит белому другу». Ха!
Я нашел только одну интересную вещицу, но зато какую! Что-то вроде карты. Много крестиков, но один из них — отмечавший это место — был проставлен красным карандашом. Я положил карту обратно до его возвращения. Он так и не узнал, что я ее видел. Вскоре после его смерти я приехал сюда и выкопал эту банку. Туз, в ней было больше двухсот тысяч долларов. Но ты не волнуйся, я решил «все поделить, и поделить честно» и оставил тебе ровно столько, сколько ты заслужил.
Добро пожаловать в родной город, Тузёл!