Воскресным вечером как только я вошел в отель «Хилтон», я заметил их в холле, в лифте, в столовой и баре. Можно было подумать, что наш город клерков, стенографистов и политиков внезапно был захвачен рослыми дородными мужчинами, которые в любой момент могут начать требовать с вас удостоверение личности.
Их организация одна из самых больших в стране и очень влиятельная. Если существуют проблема, как-то связанная с полицейскими, их голос громок и отчетлив, и политикам, а также отцам города, лучше к нему прислушаться. Что им нравилось, так это выступление на их сборищах какого-нибудь известного политика. Я знал, что Джош затратил немало времени, убеждая главу комитета по выступлениям принять Келли, но, когда новости были оглашены, он то и дело звонил, убеждая нас, чтобы Келли пришел с другой новостью-бомбой.
Полицейские не любят разговоры о коррупции и официальных расследованиях — временами это задевает их слишком близко, но они были вынуждены слушать выступления до тех пор, пока их организация не получит нужные заголовки.
Обед проходил в главном бальном зале «Хилтона», и Лютер сообщил, что организаторам пришлось поставить дополнительный столик для прессы. Келли получил какой-то бронзовый почетный знак, и ему пришлось сниматься с членами комитета, его вручившими.
Джош говорит, что значение человека вы можете измерить по тому, как фотографы его снимают. Обычно они делают это вяло, и глаза у них сонные, но сейчас они были бдительны, они толкались и отпихивали друг друга, мигали вспышки, и они снимали Келли во всех ракурсах.
— Ныне он сенсация, — бормотал Джош. — А вот подожди, до чего дойдет потом.
Постепенно мы узнали, что нам не нужно что-то писать Келли: достаточно было кратких заметок. Его речь была естественной. Он обладал даром разворачивать фразы, а его искрящийся блеском стиль доставлял удовольствием любой аудитории.
Обед, наконец, закончился, потом последовало обычное движение, и были зачитаны отчеты. И тут представили Келли. Фотографы опять принялись за дело, репортеры наклонились вперед. Аплодисменты были вежливыми, затем Келли начал речь.
Те из нас, что были там, никогда не забудут это событие. Келли начал с того, что предупредил аудиторию, что будет краток, поскольку подростком он посетил так много всевозможных завтраков, что утратил всякую симпатию к ораторам, которые, как он быстро понял, были только перерывом между яичницей и сорокоярдовым[32] броском до автомобильной стоянки.
Для аудитории, усевшейся в ожидании длинной, бессвязной, усыпанной банальными клише речи, показалось, что Келли кончил до того, как они успели вытащить сигары. Речь была почти грубой в обвинении тех политиков, что предают своих избирателей ради выгоды, тех, кто закрывает свои глаза на несчастье бедных. Он призвал полицейских самим бросить боевой клич. Сделайте это, говорил он, вместо того, чтобы хвалиться самыми милосердными, самыми справедливыми, самыми решительными, теми, кто стоит между добром и злом.
Закончил он, сообщив, что выступит на заседании в Палате Представителей, чтобы доложить этому органу об обнаружении им фактов коррупции, процветающей не только в городе Нью-Йорке, но и в другим местах. Мгновение он еще постоял, очень искренний, решительный, красивый молодой человек. Казалось, он обращался к каждому в зале, потом он просто поблагодарил их и сел.
Аплодисменты были разрозненными, некоторое время они длились, потом смолкли и зал заполнился гулом.
— Он ударил их в самое больное место, — прошептал Джош, — но, думаю, это хорошо. Взгляни только на стол репортеров.
Репортеры кивали головами и оживленно болтали. Потом один из них нацарапал записку и подозвал официанта.
— Они хотят перехватить его после обеда, — заметил Джош. — Давай пошлем с ним Лютера.
Но Келли в нас не нуждался. Выходя из зала, он был окружен репортерами и откровенно отвечал на их вопросы. Да, говорил он, он получил информацию о коррупции в полицейском департаменте Нью-Йорка, и хотя он думал, что во время городских кризисов многие департаменты полиции очень хороши, он полагает, что они архаичны в попытках справиться с проблемами меньшинств и гражданских прав.
— Так, — сказал Лютер, — это уходят двадцать шесть тысяч голосов полицейских в Нью-Йорке.
— Я бы не сказал, — ответил Джош. — Взвоют только те полицейские, которые горят желанием увековечить свои династии. Но в последнее время пришло много новых людей с лучшим образованием, и все они понимают, что время, когда можно было просто бить по головам, безвозвратно ушло. И что-то говорит мне, что Джентайла заденет то, что мы подняли полицейскую проблему.