Слышу:тихо,как больной с кровати,
спрыгнул нерв.И вот, —сначала прошелсяедва-едва,потом забегал,взволнованный,четкий.Теперь и он и новые двамечутся отчаянной чечеткой.
Рухнула штукатурка в нижнем этаже.
Нервы —большие,маленькие,многие! —скачут бешеные,и ужеу нервов подкашиваются ноги!
А ночь по комнате тинится и тинится, —из тины не вытянуться отяжелевшему глазу.
Двери вдруг заляскали,будто у гостиницыне попадает зуб на́ зуб.
Вошла ты,резкая, как «нате!»,
муча перчатки замш,сказала:«Знаете —я выхожу замуж».
Что ж, выходи́те.Ничего.Покреплюсь.Видите – спокоен как!Как пульспокойника.
Помните?Вы говорили:«Джек Лондон,деньги,любовь,страсть», —а я одно видел:вы – Джиоконда,которую надо украсть!
И украли.
Опять влюбленный выйду в игры,огнем озаряя бровей за́гиб.Что же!И в доме, который выгорел,иногда живут бездомные бродяги!
Дра́зните?«Меньше, чем у нищего копеек,у вас изумрудов безумий».Помните!Погибла Помпея,когда раздразнили Везувий!
Эй!Господа!Любителисвятотатств,преступлений,боен, —а самое страшноевидели —лицо мое,когдаяабсолютно спокоен?
И чувствую —«я»для меня мало́.Кто-то из меня вырывается упрямо.
Allo!Кто говорит?Мама?
Мама!Ваш сын прекрасно болен!Мама!У него пожар сердца.Скажите сестрам, Люде и Оле, —ему уже некуда деться.Каждое слово,даже шутка,которые изрыгает обгорающим ртом он,выбрасывается, как голая проституткаиз горящего публичного дома.
Люди нюхают —запахло жареным!Нагнали каких-то.Блестящие!В касках!Нельзя сапожища!Скажите пожарным:на сердце горящее лезут в ласках.Я сам.Глаза наслезнённые бочками выкачу.Дайте о ребра опереться.Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!Рухнули.Не выскочишь из сердца!
На лице обгорающемиз трещины губобугленный поцелуишко броситься вырос.
Мама!Петь не могу.У церковки сердца занимается клирос!
Обгорелые фигурки слов и чиселиз черепа,как дети из горящего здания.Так страхсхватиться за небовысилгорящие руки «Лузитании».
Трясущимся людямв квартирное тихостоглазое зарево рвется с пристани.Крик последний, —ты хотьо том, что горю, в столетия выстони!
2
Славьте меня!Я великим не чета.
Я над всем, что сделано,ставлю «nihil»[1].
Никогданичего не хочу читать.Книги?Что книги!
Я раньше думал —книги делаются так:пришел поэт,легко разжал уста,и сразу запел вдохновенный простак —пожалуйста!А оказывается —прежде чем начнет петься,долго ходят, размозолев от брожения,и тихо барахтается в тине сердцаглупая вобла воображения.Пока выкипячивают, рифмами пиликая,из любвей и соловьев какое-то варево,улица корчится безъязыкая —ей нечем кричать и разговаривать.Городов вавилонские башни,возгордясь, возносим снова,
а боггорода на пашнирушит,мешая слово.
Улица му́ку молча пёрла.Крик торчком стоял из глотки.Топорщились, застрявшие поперек горла,пухлые taxi и костлявые пролетки.Грудь испешеходили.Чахотки площе.
Город дорогу мраком запер.
И когда —все-таки! —выхаркнула давку на площадь,спихнув наступившую на горло паперть,думалось:в хо́рах архангелова хоралабог, ограбленный, идет карать!
А улица присела и заорала:«Идемте жрать!»
Гримируют городу Круппы и Круппикигрозящих бровей морщь,а во ртуумерших слов разлагаются трупики,
только два живут, жирея —«сволочь»и еще какое-то,кажется – «борщ».
Поэты,размокшие в плаче и всхлипе,бросились от улицы, ероша космы:«Как двумя такими выпетьи барышню,и любовь,и цветочек под росами?»
А за поэтами —уличные тыщи:студенты,проститутки,подрядчики.
Господа!Остановитесь!Вы не нищие,вы не смеете просить подачки!
Нам, здоровенным,с шагом саженьим,надо не слушать, а рвать их —их,присосавшихся бесплатным приложениемк каждой двуспальной кровати!