Меж зловещих намеков есть и такие: «При известии о смерти лицо мое не изменится... Когда природа потребует, чтобы я возвратил ей свою жизнь или я сделал это по требованию своего разума, я уйду, засвидетельствовав, что я дорожил чистой совестью и стремился к добру». Изложенные Тацитом события отучают думать, что он рисуется. Без Бурра трудное управление стало вдвое труднее. Поддерживать видимость диархии, контролируя Нерона, сенат, а теперь и военных, он уже не мог. Своей ли смертью умер Бурр или был устранен, Сенека готовился к уходу человека чересчур принципиального, чтобы прожить долго. Опасения могла питать и не весьма дальновидная твердость коллеги в вопросе о разводе императора с Октавией. (Сенека едва ли одобрял упорство Бурра: свобода Нерона в личных делах обеспечивала действенность разумной политики министров.) Отставка, в рассказ о которой Тацит не постеснялся вправить две канонические свазории — прошение Сенеки и ответную просьбу Нерона остаться, — означала неизбежную гибель: новые советники принцепса воспринимали прежних антагонистично. Был шанс оттянуть роковой момент, демонстрируя безразличие к политике. Немедленно после вежливого объяснения с бывшим учеником философ удаляется от двора, обрывает все связи103. Сохранившаяся часть книги «О досуге» свидетельствует о желании посвятить себя философскому творчеству, но и о недовольстве страной, в которой мудрость не угодна власти104. Он живет уединенно, путешествует по Италии105, занимается тем научным сочинительством, к которому школа приучала его с молодых лет: публикует «Исследования о природе» — труд всей жизни, главы которого Сенека начал издавать еще до ссылки (античные рукописные книги могли существовать в нескольких авторских версиях). В 64 году завершена центральная вещь — «Нравственные письма», в которую также было интегрировано многое из высказанного ранее: как «Естественно-научные вопросы» подводят итог натурфилософских изысканий Сенеки, так «Письма к Луцилию» — сумма его этических взглядов. «Письма» полны личных впечатлений и оценок, но искренность их осторожнее, чем в ранних вещах; высказать сокровенное автор не спешит, политических намеков почти нет, и не зря думают, что он исправлял эту книгу перед смертью. Одна из последних и ярчайших жемчужин — трактат «О провидении» — заканчивается поэтизацией добровольной смерти: «Оглянитесь кругом — и вы увидите, как короток и как ровен путь к свободе». Нигде эта любимая тема стоиков не варьируется с такой полнотой. Ясно, что автор не ждал долгой отсрочки. В Риме поговаривали о том, что Нерон пытался отравить его после некого конфликта, связанного с изъятием храмовых ценностей: продав их, рассчитывали получить деньги на застройку города после опустошительного пожара 64 года106. Если слухи верны, философ тогда уже в третий раз избежал гибели, которой угрожала ему власть.
Развязку ускорила попытка мятежа, названная историками «заговором Пизона», по имени знатного и богатого сенатора, которым планировали заменить Нерона. Выбор выдает планы конспираторов: Гай Кальпурний, совершенно не годившийся в управленцы, зато писавший стихи, игравший на лире и декламировавший речи, обязан был на троне бездействовать, так же как при Сенеке это делал Нерон; фактическое управление осуществлялось бы другими. Договориться, кто именно станет во главе сената, заговорщики не сумели, план был провальным с самого начала, и поверить Диону Кассию, что этот план составил сам Сенека вместе с префектом претория Фением Руфом, никак нельзя. Здесь Дион, как и живший в эпоху Антонинов военный писатель Полиэн, по чьим словам, Сенека замыслил покушение на принцепса в сообществе самого Пизона107, расходится с Тацитом, причем снова очевидно, насколько трезвее анализ римского историка, получавшего сведения о событиях из уст их непосредственных свидетелей. Сенека не планировал убийства Нерона — хотя бы потому, что знал цену людям, с которыми пришлось бы сотрудничать в этом деле. Он не участвовал в заговоре — хотя бы потому, что возле Кальпурния Пизона едва ли стал бы тем, чем был подле своего ученика. Фений Руф, командовавший преторианцами при Тигеллине, во всем уступал Бурру (и предал заговорщиков); нет сведений о том, что философ был с ним дружен. Догадывался ли он о готовящемся покушении? Тацит не рассказывает разговоры о предопределенной для Сенеки заговорщиками роли главы государства: эти слухи и дали почву для измышлений, отраженных позднейшими историками. Среди немногих близких, дружбу с которыми Сенека сохранил, могли оказаться причастные к заговору. Соучастником Пизона был племянник философа Лукан, о заговоре определенно был извещен и отец Лукана — Мела108, а возможно, и старший брат Сенеки — Галлион. Все они погибли вскоре после него. От общения с Пизоном он отказался, хотя и отписал прозорливо, что его, Сенеки, здоровье зависит от того, будет ли цел Пизон. Только об этом Нерону и донесли, других обвинений не было, хотя заговорщики, как бывает в таких обстоятельствах, страшась смерти и пыток, доносили на самых близких людей, клеветали, преследовали друг друга, участвуя даже в казнях.
104
Особенно в последних главах, где философ возвращается к высказанной в трактате «О краткости жизни» критике существующих форм государственной жизни.
105
В «Письмах» упоминается несколько мест Италии, которые Сенека посещал, в частности — вилла в Кампании, на Неаполитанском заливе.
108
У Полиэна Сенека-заговорщик упомянут в одной из глав, повествующих о необычных женщинах (8, 62). Историк сообщает, что вольноотпущенница Эпихарида, которая, несмотря на длительную пытку, не выдала заговорщиков и сумела сама прервать свою жизнь, была сожительницей Мелы. Тацит рассказывает о ее героическом поведении (Анналы 15, 57), но Мелу не упоминает. Дион Кассий также знает о ней и также молчит о связи с Мелой. Какие сведения или слухи дошли до Полиэна, сказать не умеем, но сомневаемся в его способности выдумать такую кричащую деталь. Повод для сплетен, во всяком случае, имелся: тот факт, что Лукан донес на собственную мать (так по Тациту) достаточно красноречив.