Как любой гений, Сенека неоднозначен; портрет писателя на фоне эпохи никому еще не удался вполне6. Причина даже не столько в громадном временно́м отдалении, непохожести мира, в котором жил и творил он, на наш мир. Его собственные произведения, а также внешние источники содержат достаточно биографических сведений; из.этой мозаики вполне возможно сложить близкий к реальности образ. О деталях спорить не перестанут, но современное антиковедение умеет воссоздавать целое из куда более скудных фрагментов. Историческое легко различимо сквозь кривое зеркало рецепции, поскольку и сама античная, средневековая и последующая многообразная рецепция творчества Сенеки подробно изучена. Оценке мало мешает разнородность наследия. Напротив, при всем многообразии общее хорошо заметно. Его стиль в любых жанрах узнаваем и так своеобразен, что автор то и дело невольно клиширует себя. Стиль — это не только характер, но весь человек7. Речь отвечает мысли, и Сенека — монолитный мыслитель. Главным образом его занимает нравственное содержание человеческого бытия. Этот интерес — свойствен ли он выходцу из консервативной римской семьи или ученику стоиков — проявляется в каждом его произведении, не исключая и натурфилософские книги, в которых рассеяны рассуждения о пользе научных занятий, о божественном и человеческом. Этический пафос присутствует даже в памфлете на посмертное обожествление Клавдия. Сатира подразумевает критику нравов, но у Сенеки, кроме полуиронических размышлений о божестве, очень выдающих автора, присутствует и носитель положительных взглядов. В качестве резонера он выводит Августа, дав правителю, которого всегда вспоминает как идеал, высказать нешуточные обвинения в адрес умершего. Здесь философ напоминает царям и наследникам царей: «Не знать, что ты убил, еще отвратительнее, чем убивать». История нужна Сенеке лишь в качестве сокровищницы поучительных примеров. Его трагедии пропитаны моральным содержанием, в этих пьесах и композиция, и образы, и поэзия служат одной цели: продемонстрировать, как удобно стоическая этика применяется к отжившим, казалось бы, трагедийным образам и сюжетам. Геракл, Фиест, Медея — уже не фигуры драмы, а те же говорящие примеры, не образы, но образцы.
Возможно ли, заполнив тома наставлениями в разных литературных формах, остаться — для умеющих его прочесть — более чем занимательным писателем? Секрет не только в стиле и красочном литературном оформлении, любви к отступлениям, таким, например, как яркий пейзаж, описание городской жизни, исторический или природоведческий экскурс. Читателя поражает необычность этических установок автора, поддержанных оригинальной, тонко формулируемой аргументацией. Зря думают, будто Сенека больше внушает, меньше аргументируя, что пересыпанная примерами риторика у него преобладает над доказательствами. Часто именно доказательства определяют занимательность этого чтения. Однако нравоучительная литература, хотя бывает разной, опорным содержанием имеет школьную дидактику. Сенека учит не сокрушаться при утратах, не гневаться на ближних и вообще не гневаться, охотно помогать, но в оказании милостей не переходить черту, поддерживая злых и неблагодарных, не заниматься бесконечным стяжательством, но посвящать жизнь высшим ценностям, оставаться спокойным, терпя невзгоды, не увлекаться внешними благами, не доверять мимолетным успехам, сосредоточиться на духовном совершенствовании, тренировать ум научными изысканиями, постоянно помнить о вечном... Философ может безопасно рассуждать об отвлеченных вещах, однако не каждый имеет смелость занять по отношению к читающему миру гордую позу учителя нравов. Ведь первое, что спросят ученики, — насколько сам наставник соответствует своим наставлениям.
6
Известная книга Пьера Грималя «Сенека, или Совесть империи» (русский перевод вышел в серии ЖЗЛ), хотя написана крупным специалистом по истории Рима, обходит дискуссионные моменты и включает обобщения, не находящие опоры в текстах. Обе эти черты свойственны и другим научно-популярным книгам о римских писателях, изданным тем же автором. Трудно, конечно, не упрощая, но и не перегружая научной критикой изложение, рассчитанное на широкого читателя, любя свой предмет, но не вдаваясь в панегирик, излагать такие биографии. Сенека озадачивает едва ли не чаще других великих. Упомянутый Карл Харрингтон, чьи исследования пользовались и пользуются не меньшим авторитетом, так начинает одну из своих статей о нем: «Был он негодяем или мучеником? Патриотом или заговорщиком? Оратор по выучке и стилю, он не оставил изумленному миру ни одного труда, касающегося риторики, а вместо того — трагедии, которые не нужно ставить, письма, которые не нужно отправлять, диалоги без собеседника, рассуждения миллионера о простой жизни, физику, в которой господствует этика, и сатиру про „отыквление“, в которой ничего не „отыквляется“. Наконец, блаженный Иероним, ничтоже сумняшеся, признал его святым на основании дошедшей переписки с апостолом Павлом, которую наука XX в. единодушно признала подложной».
7
Сенека. Нравственные письма 114,1: «У греков вошло в пословицу: какова у людей жизнь, такова и речь».