Философов, кто хотел, начинал слушать лет в восемнадцать; для большинства высшее образование заканчивалось у ритора. Сенека подготовлен к восприятию философии как вершины наук, ради которой только и стоило учиться. Ехать для этого в Афины не было необходимости. В Риме вели занятия учителя, с которыми писатель познакомился в ранней юности. Сотиона, своего главного наставника в науке мудрости, он начал слушать еще «мальчиком» и продолжил «юношей»37. Тот убедил ученика стать вегетарианцем; автор «Писем» вспоминает, что через год отказ от мясной пищи давался ему уже легко. Но семью, не евшую свинину, могли заподозрить в сочувствии чужеземной религии, и отец, опасаясь за судьбу сына, отговорил его38. В 19 году Тиберий изгнал из Рима иудеев вместе с поклонявшимися Исиде египтянами; Сенеке 18 лет. «Сотион рассказывал мне, почему от мяса воздерживался Пифагор и почему позднее Секстий»39. Квинта Секстин учитель, по всей вероятности, слышал сам и, значит, принадлежал к его школе40. Секстий сочинял на греческом языке, для Сотиона родном; предположительно, большую часть уроков философии Сенека выслушал на этом наречии, которое выбрал языком преподавания и его младший современник, учитель Эпиктета Музоний Руф. (Грек тогда уже мог стать учеником римлян.) При этом основатель школы настаивал на римском пафосе своего учения: Секстий «писал по-гречески, а думал по-римски»; его секте свойственна «римская закалка»41. Собственно римской в философии римлян была адаптация теории к жизни. Во мнении этих слушателей любую науку возвышала применимость на практике; отвлеченное знание они ценили мало, зато готовы были неуклонно следовать тому, пользу чего могли разглядеть. Самое подкупающее в интеллигентных римлянах — твердость направления. Из каждой греческой философии, из каждой науки извлекалось ценнейшее для своей жизни здесь, сейчас и в будущем. Например, природоведение требуется для поддержания здоровья. И секстианцы занимаются медицинскими изысканиями; сына схоларха, возглавившего школу после смерти отца, отождествляют с ботаником Секстием Нигром, автором фармакологического трактата «О лечебном веществе», к которому обращались Диоскорид и Плиний Старший. Учеником Секстия был Корнелий Цельс42. Но натурфилософия имеет для человека также иную ценность: исследование природы — одна из самых благородных и благотворных возможностей самореализации. Реферируя учение Антиоха из Аскалона, с которым историки философии сближают школу Секстия, Цицерон перечисляет три наилучших вида человеческой деятельности: на первом месте «наблюдение и познание небесных явлений и всего, что природа скрыла, разум же умеет выведать», далее «управление государством и наука управления», затем проявление умеренной рассудительности, мужества и прочих добродетелей43. Наука, политика и мораль сплочены задачей деятельной жизни. Ученики Секстия пишут поэтому и «О естественных причинах», и «О гражданских делах» (Фабиан), и «О гневе» (Сотион)44. Неядение убоины — принцип и физиологический, и нравственный.
Философ Аттал, которого Сенека чаще других учителей вспоминает в «Письмах»45, хотя прямо не упоминается среди секстианцев, близок им всем смыслом своих уроков. Его рекомендации касались и телесного здоровья, и душевного равновесия. Рядом с требованием спать на матрасе, «который сопротивляется телу», советы и максимы вроде: «Если фортуна что-то бросит нам, насторожимся в ожидании», или «Злонравие само выпивает наибольшую долю своего яда», или «Приятнее добиваться дружбы, чем добиться ее»46. И этот же Аттал посвятил специальное исследование грозам, став главным авторитетом по трудному вопросу о природе молний47. «Муж великого красноречия, самый остроумный и тонкий из философов, которых видел ваш век», — отзывается о нем Сенека Старший, напоминая сыновьям подробность, ставшую в биографии Аттала центральной: «Лишенный имущества Сеяном, он пахал землю»48. В схоластических спорах о том, к какому направлению причислить Секстиев, адептов их учения и учителей Сенеки, именовать ли их платониками, пифагорейцами или стоиками, родился ошибочный штамп — «эклектики», приклеившийся к ним, как и положено ярлыкам, во всех учебниках и словарях. Кем они считали себя, кем их считали друзья и ученики? Ответ — стоиками, и никем иным! «Стоиком» эксплицитно называют Аттала оба Сенеки49. Сравним его высказывания с мнениями Секстия. «„Научись довольствоваться малым и с великим мужеством восклицай: у нас есть вода, есть мучная похлебка, значит мы и с самим Юпитером потягаемся счастьем! Но прошу тебя: потягаемся, даже если их не будет. (...) Важно ли, насколько велико то, в чем может отказать тебе фортуна? Эта самая вода и похлебка зависит от чужого произвола; а свободен не тот, с кем фортуна мало что может сделать, но тот, с кем ничего. Да, это так; если ты хочешь потягаться с Юпитером, который ничего не желает, нужно самому ничего не желать“ Все это Аттал говорил нам...» «Мудрый с таким же презрительным спокойствием видит все в чужих руках, как и сам Юпитер, и ценит себя еще выше потому, что Юпитер не может всем этим пользоваться, а мудрец не хочет. Поверим же Секстию, указывающему прекраснейший путь и восклицающему: „Так восходят до звезд! Так, следуя за умеренностью; так, следуя за воздержностью; так, следуя за храбростью!“»50 Слепому заметно, что Секстий и Аттал учили одному и тому же. У обоих риторика пропитывает философию, что делает их стоицизм еще более римским. Ради высшей цели стоиков — возвыситься до безусловной душевной твердости — в проповедь Секстиев, Фабиана, Сотиона, Аттала вплетаются постулаты других философий. Душевная гигиена требует постоянной работы над своим внутренним человеком, и Секстий Старший советовал по вечерам отчитываться перед самим собой: «Какой свой недуг ты сегодня излечил? Какому пороку воспротивился? Какой частью себя сделался лучше?»51 Вегетарианство служит тому же, чему и телесная, и духовная закалка, — невосприимчивости к болезням, бедности, страстям. Стоической мыслится цель, а значит, и вся их философия.
38
Письма 108, 22: «Время моей молодости пришлось на принципат Тиберия Цезаря: тогда изгонялись обряды инородцев и неупотребление в пищу некоторых животных признавалось уликой суеверия. По просьбам отца, не опасавшегося клеветы, но враждебного философии, я вернулся к прежним привычкам; впрочем, он без труда убедил меня обедать лучше». О нелюбви отца к философии читаем только здесь, в совершенно особом контексте: «враждебность» (именно так, неожиданно сильно) философии должна перевесить «страх перед клеветой» — иными словами, отвлечь внимание читателя от истинной причины того, почему Сенека Старший убедил сына есть мясо.
40
Противоположное мнение, разделяемое меньшинством ученых (И. Адо, И. Лана), основывается на гипотетическом различии пифагореизма Сотиона и платонизма Секстия: последний, предположительно, следовал Антиоху Аскалонскому, учителю Цицерона. В позиции Ильзетрауд Адо привлекает четкая разметка границ философского направления Секстия. Но в отношении Сотиона такая четкость недостижима. Из цитаты в 108-м письме невозможно вычитать, сочувствует ли он пифагорейским аргументам, рекомендует вегетарианство из диетологических или из этических соображений.
44
Папирий Фабиан также трактовал «О животных»; оба трактата активно использует Плиний Старший. Сочинение Сотиона, отрывки которого приводит в своей хрестоматии ранневизантийский компилятор Иоанн Стобей, послужило источником одноименного трактата Сенеки; им пользовался и Плутарх, оставивший рассуждение «О подавлении гнева».
45
Его наставления особенно впечатляли молодежь: «Мы осаждали его уроки, приходили первыми, а уходили последними, и даже на прогулках вызывали его на разговор» (108, 3).
48
Свазории 2, 12. Аттал подвергся преследованиям после того, как учил братьев, в 20-е гг.; через десятилетие, к моменту написания «Свазорий», опального философа, как и его гонителя, уже не было на свете.
50
Письма 110, 18—20; 73, 13. Еще из Секстия, в 59-м письме, § 8: «Мудрец защищен от любого набега вниманьем: пусть нападает на него хоть бедность, хоть горе, хоть бесславье, хоть боль — он не отступит, но смело пойдет им навстречу и пройдет сквозь их строй». Несколько нравоучительных афоризмов в духе Секстия («Не цени ничего такого, чего злой может тебя лишить» и др.) содержит греческий сборник так называемых «Изречений Секста», памятник раннехристианской литературы. Попытки атрибуции ядра сборника Кв. Секстию пока не имели успеха, хотя для этого есть по крайней мере одно основание: пересказывая сочинение Сенеки «О браке», Иероним приводит цитату из этих «Изречений» (Против Иовиниана 1, 49).