Учитывая вышесказанное и зная о единстве главы и тела, я не хотел узурпировать тело, потому что то, что управляется откуда-то ещё, находится в совершенном несогласии с головой, и несомненно, что голова не знает о том, то не одобрено телом. Те, кто скажут: «Не от Твоего ли имени мы пророчествовали и не Твоим ли именем бесов изгоняли?»[253] — суть особенные изменники, должен сказать, и отступники, и, следовательно, они слышат сказанное: «Я никогда не знал вас»[254], как если бы Он сказал: «Я знаю, что они не в теле Моём, потому что они не живут во Мне». Поэтому надежда — уж извините, но так было — ослабила моё отвращение, и я молился Тебе, о Господи, чтобы если что-то и произошло в моих интересах, то исключительно Твоим промыслом, и я расстраивался, слыша от других, что мои родственники хлопочут обо мне, в то время как выбор падал на других благодаря их простому служению Богу, без какого-либо суетного вмешательства. Мои родственники, больше беспокоившиеся в этом деле о себе, чем обо мне, не общались со мной по этому поводу, откровенно не желая тревожить мои юношеские чувства. Но в конце концов Бог, не желавший, чтобы я более оставался обманутым, вдохновил моих сторонников уехать заграницу ради спасения их душ[255], и монахам тех монастырей, которые зависели от них и должны были организовать моё избрание, пришлось обратиться в другое место.
О Боже, я благодарю Тебя за то, что мои детские желания совершенно угасли, и что меня более не манило никакое мирское звание. Ты тогда покарал меня, и поверг наземь, Отче, Боже, Обуздатель моих желаний и сует, и вернул к раздумьям, связав так, что мой блуждающий разум не мог сбежать, но мог бы в своей глубинной сущности лишь тосковать по смирению и сердечной искренности. Тогда я впервые начал искать, о Господи, того благочестивого уединения разума, в котором Ты имеешь обыкновение пребывать, чтобы приблизиться к Царице Небесной, Марии, Матери Божией, моей единственной утешительнице в любой нужде, и обратить на неё всеобъемлющую любовь моего внутреннего пыла. Я от всего сердца желал оставаться сдержанным; я всецело опасался высокого звания и пустой оболочки всемирно известного имени. Тогда благодаря сладостному аромату Твоей близкой дружбы я впервые познал истинное значение искренности желания, его чистоты, несгибаемой решимости всегда оставаться скромным. Что сказать, о Господи, о мимолётной сущности того рая, о краткости периода спокойствия, о том, как недолог и изменчив вкус той сладости?
За несколько месяцев я едва ли познал предвкушение такого счастья, и Твой добрый дух, который вёл меня в землю правды[256], едва успел поселиться в моём просветлённом разуме, как внезапно Тебе захотелось сказать: «Когда ты хотел этого, я не хотел. Теперь ты не хочешь этого и тебе неприятно это. Ты должен получить это, хочешь ты этого или нет», — и моё избрание состоялось усилиями далёких от меня людей, которые совершенно ничего не знали обо мне[257]. Но что за выбор они сделали! По правде говоря, я должен признаться, что считал себя отличающимся от остальных, с тех пор как по Твоему свидетельству, о Боже, все, кто мешал мне, стали считать меня более низким, наихудшим из всех. Фрагментарные проявления учёности, говоря их словами, и некоторая образованность, которой я добился, ослепила моих выборщиков и сделала их близорукими. Милостивый Боже, что бы они сказали, если бы узрели мою внутреннюю сущность? Что бы они подумали, если бы знали, каким главой я буду? Ты, кто по своей непостижимой мудрости предопределил это, знаешь, как я презираю себя, как ненавижу быть первым среди лучших и более достойных мужей, в то время как мне следовало бы быть последним. Ты, испытующий сердца и утробы[258], знаешь, что я никоим образом не домогался этого; скорее, я хотел быть презираемым и позорно отвергнутым и всем сердцем молился Тебе, чтобы быть освобождённым от этой участи, так как не мог взвалить на себя тяжкое бремя, которого я боялся сверх меры, но по своей слабости нуждался в подтверждении собственной несостоятельности.