Глава 23
Несколько недель спустя, в ночь накануне праздника в честь мучеников Гервасия и Протасия[267], случилась гроза с громом, молнией, густыми тучами и шквальным ветром. Утром мы поднялись, заслышав призыв к службе первого часа; собравшись в церкви с необычной быстротой и прочитав очень короткую молитву «Поспеши, Господи, на помощь мне»[268], мы собрались перейти к следующей, как вдруг с громовым раскатом с неба в церковь влетела молния[269], натворив следующих дел. И флюгер на шпиле, и крест, и флагшток — всё сломалось или сгорело, а балка, на которой они держались, треснула. Наполовину спалив и разметав дранку, прибитую к крыше, молния прошла через стекло западного окна башни. Распятие, расположенное ниже, было разбито, голова расколота на мелкие кусочки, а правый бок пронзён, в то время как и правая рука фигуры, и правая часть креста были так обуглены и изуродованы, что нельзя было найти ни одной уцелевшей части руки, кроме большого пальца, словно, когда поражён пастырь, рассеялись и овцы стада[270]. Пройдя направо через арку, под которой стоял разбитый образ, молния спустилась по каменному своду, оставив чёрную вилообразную борозду, и вошла в хор, ударив двух монахов, стоявших по обе стороны от арки, от чего те на месте умерли. Повернув налево, молния ободрала краску с поверхности кладки, не везде, а местами, словно по ней прокатили камень, и повергла стоявшего там монаха, хотя ни на нём, ни на тех двоих, не было никаких повреждений, не считая того, что на закатившихся глазах последнего лежала упавшая со свода пыль. Примечательно, что мертвецы остались сидеть, в то время как мы, изумлённые и потрясённые до полусмерти появлением молнии, плашмя повалились друг на дружку. Более того, у некоторых из упавших тело ниже пояса потеряло чувствительность; кое-кто пострадал так сильно, что мы, опасаясь, что они умрут, наскоро помазали их елеем. В ряде случаев пламя пробиралось под сутаны и, опалив, стыдно сказать, волосы на лобке и подмышками, выходило наружу через отверстия в носках сандалий.
Невозможно описать избирательность, с которой неистовствовала кара небесная, какими путями-дорогами она следовала, что она повредила, что сожгла, что разрушила. В наши дни во Франции никто не слышал ни о чём подобном. Я призываю Бога в свидетели, что спустя час после случившегося я увидел образ Пресвятой Богородицы, стоявшей под распятием, и она выглядела столь взволнованно, столь отлично от своего обычного умиротворения, что казалось, будто это не она, а кто-то другой. Я не верил собственным глазам, но обнаружил, что другие заметили то же самое. Придя в себя от изумления, вызванного этим событием, и исповедовавшись, мы с грустью начали размышлять, почему мы пострадали за свои грехи, неподвластные человеческому описанию, и, поставленные Господом лицом к лицу друг другу, прислушавшись к собственной совести, обнаружили, сколь справедливо были наказаны. Затем мы увидели лик Пресвятой Девы, уже спокойный. Воистину, неимоверны были огорчение и стыд, которые мы испытывали на протяжении некоторого времени.
Несколько лет спустя, когда воспоминания об этом событии почти совсем истёрлись, Господь послал нам другое подобное предупреждение, разве что теперь никого не покалечив. Однажды ночью павлин сидел в какой-то комнате на жёрдочке около дымохода, тесно прижавшись к нему во сне. А было это в воскресенье, в праздник святого апостола Иакова[271]. Среди ночи раздался громкий раскат грома, и молния ударила прямо в дымоход, разрушив часть комнаты, но павлин остался невозмутимо сидеть, а спавший внизу молодой монах даже не проснулся. Лишь один служка получил столь сильный удар, что лишился рассудка и чувствительности конечностей[272]. Согласно Блаженному Августину, Бог отнюдь не праздно сокрушает горы и неодушевлённые предметы, но делает это, чтобы заставить нас задуматься, ведь, сокрушая предметы, в которых нет греха, он предупреждает грешников о высшем правосудии, и Августин приводит в качестве примера няньку, которая хлещет прутом землю, чтобы заставить ребёнка слушаться[273].
268
Псал. 69:2. С этого стиха начинаются службы в монастыре согласно главе 18 Устава бенедиктинцев.
272
Выше Гвиберт писал, что во время этого случая никто не был покалечен, из чего можно сделать вывод, что его человеколюбие было ограничено социальными предрассудками.