А что такое одежда, как не красивое платье изящной работы? Позвольте тому, у кого есть одежда называться вождём, поскольку часто бывает, что ищущий власти своей походкой, речью и делами выказывает свою строгость. Сказано “да будут эти развалины под рукою твоею”, потому как всё, чем можно править, считалось перешедшим под власть вождя, как будто он должен был сказать: “Вы красивы с виду, но надо посмотреть, каковы вы на самом деле”. Зная, в частности, что вам придётся поднимать всё из руин, он отвечает более осторожно: “Не могу исцелить ран”, — то есть, у него нет сил противостоять разрушительной болезни. “Вы смотрите на одежды, которых нет в моём доме, потому что одеяние души — это не то же самое, что и одеяние тела.” Таким образом он признаёт, что не может исцелить ран, ибо трудно постигнуть причины и следствия порока и добродетели за счёт проницательности. И это может быть следствием его бедности, потому что нет в доме хлеба насущного[326], духовной божественной поддержки или усиления внутренней любви, без которой нельзя быть хорошим правителем.
Итак, тот, кого дух наполнил силой из высших источников, но не помог, отказался быть вождём. Ибо рушился Иерусалим; то есть пропал опыт внутреннего мира, и пал Иуда, то есть, после потери внутреннего спокойствия, после признание греха, средоточия всех зол, пал в полном отчаянии, что является веской причиной для отказа от занятия места пастыря. Ибо когда разум встревожен проявлениями пороков, нападки на него подлы, ведь даже ослеплённый ими, он не отрекается от них на исповеди. Когда нет сил управлять собой, было бы справедливо, если бы другие (а ещё более справедливо, если бы он сам) не позволили ему стать пастырем.»
Так я говорил им, объясняя, используя более пространные увещевания, и снова приводя примеры из Писания в качестве доводов[327].
Глава 4
Поскольку я давно ничего не говорил о своей матери, которая была единственным, что имелось у меня в этом мире, было бы справедливо, если бы я вкратце рассказал о прекрасном конце добродетельной жизни. По достижении немалых лет, как она сама говорила о себе, сила её духа не иссякла, и любовь к молитве не ослабла, несмотря на то, что тело её одряхлело. Будучи не в силах заснуть из-за лёгочной болезни, она еженощно скорбным голосом стократно повторяла имя Господа Иисуса. Наконец, побеждённая болезнью, она слегла в постель. В то время я вместе с братом был занят делами в Ножане; если я не ошибаюсь, это произошло за два года до возвращения во Фли, о чём я писал выше[328], воистину крайне необдуманного поступка, однако, одного из тех случаев, который волей Обращающего наши неудачи в добро привёл к более счастливому исходу, чем можно было бы поверить, ибо Господь избавил её от слабости, чтобы сердце, столь сильно любившее Бога, не могло быть незаслуженно поражено мечом унизительного восстановления.
Когда она была на пороге смерти, мой наставник, сидя возле неё в слезах, сказал: «Вот, сыновья господина твоего[329] ушли, и, быть может, тебя огорчит, а их огорчит ещё больше, если ты умрёшь в их отсутствие». Она бросила на него укоризненный взгляд и сказала: «Даже если они остались, как и прежде, в близлежащем монастыре, Бог ведает, как мне не хотелось бы, чтобы они или кто-либо из моих родственников присутствовали при моей кончине. Однако, есть лишь один, кого я хочу видеть всеми силами души; только он может присутствовать!» Это были её слова, и той ночью, в час, когда воспевают приветствие архангела Гавриила[330], она отошла к горячо любимой и вожделенной Деве, о которой я писал выше, принявшей её, мы полагаем, с искренним радушием.
За несколько лет до смерти она почувствовала неодолимое желание надеть покров[331]. Я пытался отговорить её, использовав для убеждения цитату, гласившую: «Прелат да не попытается надеть покров на вдову»[332], — уверяя, что для неё было бы достаточно вести целомудренную жизнь, не надевая рясы, и Ансельм, епископ Бека, а впоследствии архиепископ Кентерберийский, удивительный человек, о котором я упоминал ранее[333], ещё раньше запретил ей так поступать. Однако она распалилась ещё сильнее, и никакие доводы не могли заставить её изменить решение. Итак, она добилась своего и во время церемонии, изложив веские причины своего поступка в присутствии Иоанна, аббата того места, которого она ещё мальчишкой держала на руках[334], всё же доказала, что в той ситуации её направлял Бог.
327
Гвиберт привёл пример типичной проповеди для монахов, в которой сначала цитируется Писание, а затем комментируются фраза за фразой. Для Гвиберта характерен тропологический уровень толкования; то есть, он извлекает из текста нравоучения, подходящие для текущего момента. Многое из сказанного им весьма условно; например, мир — общепринятое толкование Иерусалима, а исповедь — предложенное Блаженным Иеронимом толкование Иуды.
328
Похоже, что память подвела Гвиберта, думавшего, что он уже писал о событии, сильно смущавшем его. Он ранее нигде не говорил о возвращении во Фли, хотя впоследствии ещё раз упомянет об этом.
330
Речь идёт о том часе на закате солнца, когда троекратно читается молитва «Аве Мария», первые слова которой представляют собой приветствие архангела Гавриила, сказанное им Марии в момент Благовещения.
332
Это постановление папы Геласия было включено в «Декреты» и Бурхардом Вормсским, и Иво Шартрским.
334
Иоанн был аббатом с 1100 по март 1107 гг. Он мог быть тем ребёнком, которого усыновила и вырастила мать Гвиберта (см. Книга I, глава 18).