Вернувшись в город, он созвал собор в Сен-Николя-о-Буа[417] и во время мессы, которую служил там, заявил, что собирается отлучить от церкви тех, кто конфисковал имущество заговорщиков, когда тех изгнали из города после убийства Жерара. Когда я услышал эти слова, то шепнул на ухо сидевшему рядом моему единомышленнику-аббату: «Послушайте, но это нелепо. Ему следовало бы отлучить тех, кто осквернил церковь ужасным преступлением, тогда как он мстит тем, кто просто наказал убийц». Епископ опасался людей с чистой совестью, и увидев, что я что-то бормочу, подумал, что речь идёт о нём. «Что вы говорите, господин аббат?» — спросил он. Но тут архидиакон Гальтерий выступил вперёд и, не дожидаясь разрешения, произнёс: «Продолжайте, господин, что вы начали. Господин аббат говорит о другом».
Итак, он отлучил от церкви тех, кто наказал банду убийц-святотатцев, тем самым вызвав ненависть и духовенства, и мирян. Через некоторое время город и весь диоцез озлобились на епископа за то, что тот так долго тянул с отлучением убийц Жерара. Наконец, увидев, что его самого уже подозревают в соучастии и практически проклинают, он отлучил от церкви виновных и их приспешников. Более того, поскольку он обещал кучу денег придворным, помогавшим ему вести дела с королём, то когда он начал пытаться отказаться от своих обещаний, всё общество начало над ним насмехаться. Никто из его сообщников не смел являться к королевскому двору без серебра и золота, чтобы выкупать свои обречённые на смерть головы. И всё же он не был обвинён церковью, поскольку было известно, что Апостольский Престол простил его.
Глава 7
Вскоре после того как епископ уехал в Англию выпрашивать деньги у английского короля, которому служил и который был его другом, архидиаконы Гальтерий и Гвидо и городская аристократия придумали такой план. Поскольку с давних времён Лан на свою беду не боялся ни Бога, ни сеньора, но из-за того, что у каждого человека есть воля и желание, власть связана с грабежом и убийством. Начнём с источника бед. Всякий раз, когда королю, которому следовало бы вызывать уважение своей королевской суровостью, доводилось посетить город, ему приходилось с позором платить пеню за своё имущество. Когда его лошади шли на водопой утром или вечером, его конюших избивали, а лошадей отнимали.[418] Также известно, что и само духовенство пребывало в таком презрении, что не щадили ни людей из их числа, ни их имущество, ибо было сказано: «И что будет с народом, то и со священником»[419]. Что уж говорить о низших слоях общества? Не было ни одного крестьянина, которого по пришествии в город не бросили бы в тюрьму ради выкупа или, если представится случай, ради вовлечения в беззаконную тяжбу, а тех, за чьё поведение нельзя было поручиться, даже не подпускали к городу.
В качестве примера позвольте мне привести один случай, который можно было бы счесть как величайшее попрание порядочности, если бы он случился среди варваров или скифов — народов, не знающих законов. По субботам, когда селяне отовсюду стягивались в город, чтобы что-нибудь купить или продать, горожане торговали вразнос овощами, зерном и другими продуктами в чашах, на блюдах и в других ёмкостях. Они продавали это на ярмарке крестьянам, нуждавшимся в таких вещах, и если покупателя устраивала цена, и он соглашался купить, продавец говорил: «Пойдём ко мне домой, чтобы посмотреть оставшийся там товар, которым я торгую, и взять то, что увидишь». И покупатель следовал за ним, а когда он подходил к погребу, честный продавец поднимал крышку и держал её открытой, говоря: «Свешивайся в погреб по грудь и гляди, что остальное не отличается от того, что я показывал тебе на рынке». И когда покупатель подходил к краю погреба и склонял туловище вниз, почтенный продавец, стоя сзади, поднимал ногу, спихивал неосторожного человека в погреб и, закрыв крышку держал его как в тюрьме, пока тот не выплачивал выкуп. Вот такие и подобные им вещи творились в городе. Представители власти и их слуги открыто поддерживали воровство и даже вооружали грабителей. Ночью никто не чувствовал себя в безопасности, так как действительно мог быть ограблен, пленён или убит.
418
Поскольку Лан был королевским городом, и король имел право проживать в нём (см. в этой же главе ниже), высказывание Гвиберта о том, что королю приходилось «платить пеню» и что его лошадей отняли, скорее всего, является искажённой информацией о некоем более правдоподобном событии. Например, Герман Ланский рассказывает, что, когда король прибыл в Лан на важный религиозный праздник и понёс золотую корону в монастырь Сен-Жан, его заставили спешиться и оставить коня за монастырской стеной.