И духовенство, и архидиаконы, и знать, принимая во внимание сложившуюся ситуацию и изыскивая пути изъятия денег у населения, через своих агентов подговаривали горожан, что сейчас — удобный случай получить разрешение на создание коммуны, если заплатить соответствующую сумму денег. Коммуна — новая, вредоносная форма организации общества: установленная подушная подать, которую надлежит платить сеньору в качестве холопской повинности, вносится единой суммой раз в год, если кто-то совершит преступление, то ему следует заплатить штраф согласно закону, а все остальные денежные поборы, обычно взымаемые с сервов, полностью отсутствуют. Воспользовавшись возможностью снизить налоги, народ собрал огромную сумму денег, чтобы наполнить раскрытые кошельки многочисленных жадин. Наслаждаясь обрушившимся на них градом доходов, те люди дали клятву впредь держать своё слово относительно новых порядков.
После того как духовенство, знать и простолюдины связали себя клятвой о взаимопомощи, из Англии вернулся епископ с сокровищами. Разозлившись на зачинателей этого нововведения, он долгое время жил вне города. Но в итоге между ним и его союзником, архидиаконом Гальтерием, вспыхнула ссора, полная чести и славы. Архидиакон сделал очень неуместное замечание о епископе относительно смерти Жерара. Я не знаю, обсуждал ли епископ это с другими, но мне он пожаловался на Гальтерия, сказав: «Господин аббат, если Гальтерий выдвинет против меня обвинения на каком-нибудь соборе, разве Вы не обидитесь на это? Когда вы бросили своих монахов и вернулись во Фли[420], разве не он открыто восхвалял вас, тайно поднимая бунт против вас, и публично принимал вашу сторону, в частных беседах настраивая меня против Вас?» Он говорил так, настраивая меня против того опасного человека, осознавая всю тяжесть выдвинутых против него обвинений и боясь всеобщего осуждения.
Хотя он говорил, что был движим безудержным гневом против тех, кто принёс клятву союзу и кто возглавил эту сделку, в конце концов его громоподобные речи быстро утихли, когда ему предложили большую кучу серебра и золота. Затем он поклялся соблюдать права коммуны, аналогичные условиям хартий Нойона и Сен-Кантена.[421] Получив подношение от жителей, король также клятвой подтвердил то же самое.
О Боже, кто может описать распрю, начавшуюся после того как они, приняв многочисленные подношения от жителей, потом поклялись отменить данную присягу и попытались вернуть сервов в прежнее состояние, однажды даровав им освобождение от ярма поборов? Ненависть епископа и аристократов к горожанам была поистине непримиримой, и поскольку него было недостаточно сил сокрушить свободу французов, наподобие Нормандии и Англии, пастырь оставался в бездействии, из-за ненасытной жадности забыв о своём священном призвании. Всякий раз, когда человека приводили в суд, его оценивали не по деяниям перед лицом Господа, а, если можно так выразиться, по его платежеспособности, и его выдаивали до последней капли.
Поскольку принятие подношений обычно сопровождалось попранием справедливости, чеканщики монет, зная, что если они допустят правонарушение, то смогут спастись, откупившись деньгами, портили чекан таким количеством неблагородного металла, что из-за этого многие люди впадали в нужду. Поскольку они изготавливали монеты из самой дешёвой бронзы, что сейчас считается крайне бесчестным обычаем, то придавали им блеск ярче серебра[422], тем самым позорно обманывая внимание глупцов, которые, продавая свои товары за большую или меньшую цену, взамен не получали ничего кроме ничтожнейшего шлака. Одобрение господином епископом этого обычая было щедро вознаграждено, что привело к скорому разорению многих не только в Ланском епископстве, но повсюду. Оказавшись заслуженно неспособным поддерживать и увеличивать ценность собственной валюты, которую сам злонамеренно испортил, он ввёл в оборот амьенский обол, тоже сильно порченый, некоторое время имевший хождение в городе. И поскольку он никак не мог контролировать его хождение, то стал чеканить его копии, на которых изображал пастырский посох, символизировавший его самого. Это было воспринято со скрытым презрением и насмешкой, так как их ценность была ещё ниже, чем у порченой монеты.[423]
421
Хартия 1108 г., в которой епископ Нойона Бальдерик провозгласил создание коммуны, очень короткая и не говорит ничего о порядке управления городом; возможно он определялся другим документом, не дошедшим до наших дней. Хартия Сен-Кантена от 1102 г. не сохранилась.
422
На самом деле многие средневековые монетные дворы часто чеканили биллонные монеты, примерно на треть состоявшие из серебра и на две трети из меди. При нагревании на огне медь на поверхности окислялась и осыпалась, а серебро оставалось и придавало монетам характерный блеск. Этот приём был распространён повсеместно ещё с древнеримских времён. Так что Гвиберт заблуждался, считая его «бесчестным», снижающим покупательную способность монеты и присущим исключительно Лану.