Когда мою кузину покинул супруг, та, бросив пожитки и взяв лишь плащ для себя, по-мужски ловко взобралась на стену, окружавшую сад, и спрыгнула с неё с обратной стороны. Она нашла убежище в лачуге какой-то нищенки, но спустя некоторое время, поняв, что пламя разгорается, бросилась к двери, которую старуха закрыла снаружи, и разбила запор камнем. Полагая, что ей будет безопаснее среди монахинь, она завернулась в покрывало, которое ей достали те, кто как-то был связан с ними, но увидев, что конвент Сен-Жан горит, она вернулась обратно и укрылась в доме подальше. Она объявилась на следующий день, когда близкие начали её разыскивать, а душевные страдания, перенесённые ею из-за страха погибнуть, сменились ещё более сильным горем из-за гибели мужа.
Жена и дочь кастеляна Гвимара и многие другие женщины скрывались в укромных местах.
Архидиакон Гальтерий был с епископом, когда увидел, что на дворец нападают. Поскольку он заранее придумал, как позаботиться о себе, то выпрыгнул из окна в епископский сад, перебрался через окружавшую его стену и оказался в винограднике. Укутавшись с головой, он тайной тропой направился в замок Монтегю[441]. Не найдя его нигде, горожане стали шутить, что тот от испуга спрятался в выгребной яме.
Эрменгарда, жена Роже де Монтегю, в тот день была в городе, так как её муж, будучи кастеляном монастыря, последовал за Жераром. Вместе с женой сенешаля Рауля, переодевшись монахинями, если я не ошибаюсь, она направилась в Сен-Венсан через долину Бибракса[442]. Шестилетнего сына Рауля попытались спасти, вынеся завёрнутым в плащ, но кто-то из приспешников мятежников увидел, что спрятано под накидкой, и перерезал мальчику горло.
В тот день и в ту ночь через виноградники, расположенные между двумя отрогами холмов Лана, спасались и священники, и женщины. Мужчины не боялись надевать женское платье, а женщины — мужскую одежду.[443] Гонимое ветром пламя пожара распространялось так быстро, что монахи боялись, что всё их имущество сгорит. Страх тех, кто нашёл здесь убежище был так силён, словно над их головами уже был занесён меч. Счастливчик Гвидо избежал этого! Накануне Пасхи казначей-архидиакон отправился на богомолье в Нотр-Дам-де-Вердело[444]. Убийцы были особенно раздосадованы его отсутствием.
После того как епископ и верхушка знати были убиты, бунтовщики набросились на дома уцелевших. Всю ночь они штурмовали дом Гийома, сына Адуина, который не участвовал в заговоре с убийцами Жерара, но утром пошёл на молитву вместе с человеком, который должен был быть убит. Они осадили его дом с факелами и пожарными лестницами, карабкались на стены с топорами и пиками, и в конце концов защищавшиеся были вынуждены сдаться. Хотя его ненавидели больше, чем остальных, по чудесному промыслу Господню он был закован в железо целым и невредимым. Так же обошлись и с сыном кастеляна.
В том же самом доме находился юный камергер епископа, также по имени Гийом, очень достойно поведший себя в той ситуации. Захватив дом, участвовавшие в осаде горожане стали расспрашивать его, убит ли уже епископ или ещё нет, на что он отвечал, что не знает. Ибо убийцы епископа принадлежали к другой группировке горожан, отличной от штурмовавших дом. Походив вокруг, они обнаружили труп епископа и спросили юношу, может ли он опознать лежавшее там тело по какому-либо признаку. Ибо голова и лицо были изуродованы многочисленными ранами до неузнаваемости. Он сказал: «Я помню, что при жизни, когда заходил разговор о любимых им сражениях, епископ частенько упоминал об одном рыцарском турнире, во время которого он сражался со всадником, и тот рыцарь ударом копья ранил его в часть шеи, называемой горло». И, осмотрев тело, они обнаружили шрам.[445]
Когда Адальберон, аббат Сен-Венсана, услышал, что епископ убит, то захотел пойти к нему, но ему дали понять, что если он отважиться войти в гущу обезумевшей толпы, то его тотчас постигнет та же участь. Очевидцы этих событий уверенно заявляли, что один день сменил другой так, что ночью не было и намёка на темноту. Когда я возразил, что причиной тому была яркость пламени, они поклялись, что огонь был потушен, и всё прогорело ещё днём, что было правдой. В женском монастыре пожар полыхал так, что поглотил тела некоторых святых.
Глава 10
Поскольку никто не проходил мимо тела епископа, не бросив в его сторону оскорбление или проклятье, и никто не собирался погребать его, на следующий день мастер Ансельм, надёжно укрывшийся во время разразившегося накануне восстания, взмолился к предводителям бунтовщиков, чтобы те позволили похоронить человека хотя бы потому, что он звался епископом. Те неохотно согласились. Поскольку труп пролежал на земле нагим с вечера четверга до третьего часа следующего дня, и с ним обращались как с грязным псом, мастер распорядился, чтобы его накрыли тканью и наконец отнесли в Сен-Венсан.[446] Никто не в силах описать угрозы и брань, обрушившиеся на тех, кто заботился о его погребении, не счесть проклятий, которыми осыпали покойника. После того как его отнесли в церковь, над ним не было совершено ни одной службы, положенной любому христианину, не говоря уж о епископе. Могила была вырыта едва ли в половину глубины, необходимой, чтобы положить его, а гроб был столь тесен, что когда тело втискивали в него, то раздавили грудную клетку и живот. Поллинкторы[447] обошлись с ним так скверно, как я описал, что все присутствовавшие при этом были уверены, что они специально делали свою работу настолько плохо, насколько было возможно. В тот день монахи не совершали никаких служб. Но почему я говорю «в тот день»? Нет, на протяжении нескольких дней, пока они опасались за безопасность тех, кто укрылся у них, и боялись за свои жизни тоже.
441
Замок Монтегю находился в 10 милях к востоку от Лана. Его владелец Роже де Монтегю был кастеляном Сен-Жана.
442
Бибракс — оппид (кельтский город-крепость), упоминаемый в «Записках о галльской войне» Юлия Цезаря. Бибракс традиционно локализуют близ Лана. Его название происходит от латинских слов
443
Втор. 22:5 явно запрещает делать это: «На женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье, ибо мерзок пред Господом Богом твоим всякий делающий сие».
445
История о трупе, обезображенном до такой степени, что его можно было опознать только по какой-то особой примете, настолько часто встречается в средневековой литературе, что Гвиберта подозревают в приукрашивании рассказа.
447
Поллинкторами называли людей, которые в языческом обряде погребения обмывали и умащали тело покойника. Гвиберт употребил это латинское слово для людей, которые клали тело епископа в гроб.