— Меня тошнит от этого мира, — говорила Мизия. — Он меня не интересует.
— А твоя семья? — говорил я.
— Какая такая моя семья? — говорила Мизия. — Отец и мать? Очень я им нужна, они только собой всегда и занимались.
— А твой сын? — говорил я.
— Ливио отлично живется, — отвечала Мизия. — Было бы хуже, достанься ему идеальная мамаша, внушающая, что жизнь — сплошная реклама печенья.
— А больше ничего не существует? — Я практически исчерпал все свои силы. — Ничего такого, чем бы можно было заняться?
— Например? — спрашивала Мизия, продолжая расхаживать туда-сюда по неубранной комнате. — Выставить себя на продажу? Стать привлекательным, ходким товаром? Ждать покупателя на рынке сердец, или идей, или просто тел?
Остановить ее было невозможно — по крайней мере, у меня не получалось: она была упряма, как житель пустыни, который скорее умрет от жажды, чем протянет руку за предложенным ему ведром воды.
Металлическую коробку с наркотиком она держала в ванной комнате: два пакетика со слабым медицинским запахом, а в них — частично слипшийся в кристаллы белый порошок. Пару раз я был готов спустить его в унитаз, но мне казалось, что это все же насилие над личностью, и потом я боялся, что у Мизии начнется ломка, да и не сомневался: через час-другой она раздобудет себе новую дозу.
У нас получалась странная карикатура на семейную жизнь: я спал на диване в гостиной, ходил за продуктами, готовил еду, возился с маленьким Ливио и, когда мог, работал, а Мизия колобродила по ночам и отсыпалась когда Бог на душу положит, с воодушевлением играла с сыном и читала ему сказки, а потом вдруг уставала и, включив музыку на полную громкость, так что стены тряслись, запиралась в ванной комнате и не отзывалась, или куда-то уходила, ничего не сказав, а когда возвращалась, поражалась, увидев нас.
Как и прежде, мир слал ей множество посланий, и чем меньше дней оставалось до премьеры ее нового фильма, который должен был произвести фурор, — тем чаще и настойчивее: письма, записки, телеграммы, звонки с просьбами об интервью, фотосессиях, деловых встречах; ее приглашали на телепередачи, ужины и вернисажи, наконец, просто звонили поговорить.
Мизия то соглашалась, то отказывалась, смотря по настроению: то голосом, подозрительно напоминающим дикторский, то настолько несобранно, что мне хотелось подсказать ей нужные слова, то с неожиданным воодушевлением, то ко всему цепляясь и даже агрессивно. Иногда вообще не отвечала; могла показать мне приглашение на великосветский прием со словами: «Мерзкие спесивые ублюдки». Иногда она вообще не отвечала на телефонные звонки и мне не разрешала, а то и вовсе снимала трубку, и та свисала на шнуре с кухонной тумбы. Иногда — быстро наряжалась, красилась и уходила на переговоры с каким-нибудь режиссером, а минут через двадцать возвращалась совершенно опустошенная и говорила: «Я не смогла», — словно это было выше ее сил.
Как-то раз позвонили из «Пари Матч»[40] насчет интервью и фотосессии у нас дома и застали Мизию в хорошую минуту, так что она согласилась; все утро мы убирали квартиру, расставляли все по местам и повесили даже на стены несколько моих картин: Мизия хотела, чтобы они обязательно попали в кадр. А когда журналисты приехали и позвонили в домофон, она пришла ко мне совершенно никакая и сказала: «Ливио, я этого не выдержу». И заперлась в своей комнате, а в домофон звонили и звонили; из окна кухни мне было видно, как нервные и разозленные журналистка, фотограф и их ассистенты сновали между своими машинами и дверью в подъезд. Я стучался в дверь комнаты Мизии:
— Ты точно не хочешь?
— Не могу, — отвечала она.
Я опять шел на кухню и бочком, чтобы меня не заметили, пробирался к окну, маленький Ливио канючил: «Что случилось?», а домофон и теперь уже телефон просто разрывались. Я опять стоял под дверью комнаты Мизии:
— Скажи им хоть что-нибудь!
— Не могу, — отвечала она из-за двери. — Скажи им, что я исчезла. Скажи, что я в Африке.
В конце концов мне пришлось высунуться в окно.
— Мадемуазель Мизия пропала! Мадемуазель Мизия в Африке! — прокричал я на своем плохом французском.
Журналистка, фотограф и все остальные посмотрели вверх в полной ярости и с искаженными лицами стали кричать мне что-то, что я не понимал; в конце концов я закрыл окно, а они еще минут десять стояли на тротуаре, пока наконец не разошлись по своим машинам и не уехали.
Но иногда Мизия более чем профессионально справлялась со своими обязанностями: ехала выступать в какой-нибудь телепередаче и — собранная, остроумная, обаятельная — говорила такие интересные, тонкие вещи в своей непредсказуемой, оригинальной манере, что ни один телезритель не догадался бы, в каком состоянии она была за час до поездки в студию или через час, едва вернувшись домой. Даже в самой идиотской передаче с самым что ни есть самовлюбленным, глухим, тупым ведущим она держалась со всей возможной прямотой; ничего удивительного, что ею заинтересовались масс-медиа, что на страницах газет и журналов все чаще появлялись ее лицо и портреты в полный рост, а над ними или под ними — ее имя прописными буквами, которое здесь произносили «Мизья».