Я провел его в гостиную с чувством, что впервые слышу запахи акриловой краски, пыли, овощного супа, благовонных палочек и пластилина.
— Садись, куда хочешь, — сказал я, поправив покрывало на диване.
Но Марко так и не сел, а стал ходить по комнате и рассматривать мои картины, расставленные вдоль стен, книги и пластинки Мизии на полках и на полу, разбросанные повсюду вещи. Он явно пытался разобраться в ситуации.
— Так, значит, вы теперь вместе? — спросил он.
— Нет, нет, — поспешил ответить я, словно эта мысль мне и в голову не приходила.
— Но живете-то вы вместе, разве нет? — спросил он таким тоном, словно вернулся издалека и не очень помнит, на каком языке здесь говорят.
— Да, вот уже несколько месяцев, — сказал я, показывая на диван-кровать, чтобы расставить все точки над «i». Странное дело, я чувствовал жгучую потребность поговорить с ним, но не знал, как завести разговор о том, о чем хотел.
— Вообще-то все непросто. Скорее даже, сложно. Сложно не значит неясно, — сказал я.
Марко едва заметно покачал головой; своим непонимающим взглядом он ставил меня в тупик.
Я подошел к окну, вернулся опять на середину комнаты.
— Видел бы ты меня десять минут назад. Матерь Божия, я был не совсем в себе, просто ужас.
— Я видел тебя, когда ты вышел на улицу, — сказал Марко. Он подобрал с пола старую пластинку группы Strawberry Alarm Clock[42] и стал рассматривать обложку.
— А у кого Мизия сегодня ночует? — спросил он.
— У одного ублюдка. Бывший игрок в поло, — сказал я, — аргентинец с немецкой фамилией. Наверняка он родственник какого-нибудь нацистского преступника.
Марко кивнул, будто мои слова и тон его совершенно не удивляли. Он изучал наш с Ливио безумный зоопарк фантастических животных, занимавший уже половину стены.
— Это что, твой новый нео-примитивистский стиль? Или ты его считаешь неоинфантильным?
— Рисовал я не один. Так что, считай, коллективный труд, — сказал я, понимая, что еще чуть-чуть — и упрусь в стену всего того, что надо объяснять: дело нескольких секунд.
Марко выглядел все более напряженным.
— Так ты мне объяснишь, что значило твое письмо?
Я хотел объяснить ему все как следует, спокойно, дружелюбно и толково, но никак не находил подходящих фраз или даже нужных слов, и чем дальше, тем сильнее чувствовал, что у меня все мысли перегрелись от того, что бежали по кругу.
— Я не очень-то силен в таких вещах. Знаешь ведь, я не дипломат и не психолог. Вы сами отвели мне эту роль, мне она и даром не нужна была.
Я говорил чересчур громко, ходил взад-вперед по комнате и беспорядочно жестикулировал, лишь мельком посматривая на Марко.
Марко пристально смотрел на меня.
— Это рисовал тот самый третий человек, о котором ты мне писал? — спросил он, показывая на фантастический зоопарк на стене. Он был бледен, уже не улыбался, и в глазах у него стоял вопрос, много вопросов, так что мне стало страшно.
— Он спит. Пойдем, я тебе его покажу, — сказал я.
Тихими шагами мы двинулись по изогнутому коридору: у меня было ощущение полной нереальности происходящего, того и гляди на стенах вспыхнут цветные узоры, как в калейдоскопе, или начнут падать звезды; мне так и хотелось снова сбежать вниз по лестнице и удрать прочь по сонным улицам предрассветного Парижа, чтобы меня уже не разыскали, а здесь пусть все решается само собой.
Я приоткрыл дверь в комнату маленького Ливио и нырнул в тусклый, красно-апельсиновый свет ночника. Он спал на боку, повернувшись к стене, в своей пижамке-комбинизончике — как обычно, откинув разрисованное бабочками одеяло и вытянув ножки, будто хотел прыгнуть или взлететь. Марко зашел вслед за мной, впустив струю холодного воздуха: мы стояли и смотрели на него, как смотрели бы два космонавта с откинутыми шлемами на самый неожиданный сюрприз, который преподнесла им другая планета.
Так мы стояли, не шевелясь и не говоря ни слова, бесконечно долго; я слышал лишь дыхание маленького Ливио, и наше дыхание, хоть мы и старались дышать потише, и слышал, как гудит в ушах.
С легким вздохом маленький Ливио перевернулся на другой бок: даже с закрытыми глазами он был поразительно похож на Мизию и Марко одновременно, пожалуй, даже больше, чем мне казалось, когда я раньше на него смотрел. Я видел выражение лица Марко и как он вздрогнул, словно его ударило током.
Теперь уже ничего не надо было показывать, спрашивать, объяснять, а мы все стояли, боясь пошевелиться. Собравшись с духом, я шепнул Марко: «Лучше выйдем, а то еще проснется». Он кивнул, не отводя глаз от маленького Ливио, и я тихо потянул его за локоть: мне казалось, что сам он с места не сдвинется.
42