— И какой знак тебе дать? — спросил я внезапно севшим голосом. Мне казалось, что чужие глаза подглядывают за нами из соседних домов и садиков, что чужие уши подслушивают наши иностранные слова.
— Кричи, — сказал Марко, швырнул серый камень в окно, и стекло разлетелось вдребезги с оглушительным звоном. Он ловко, словно всю жизнь только тем и занимался, просунул руку внутрь, отодвинул защелку, поднял раму и влез в дом, поднял еще больший шум, натыкаясь на мебель и опрокидывая стулья, словно вор в поисках добычи.
Несколько секунд я стоял столбом у угла дома и не мог опомниться; потом бросился к тротуару и стал следить за неподвижной улицей, за окнами соседних домов. Я не сомневался, что кто-нибудь слышал звон разбитого стекла, и полиция уже едет нас арестовывать. Мне казалось полной нелепостью, что Марко не мог дождаться мужа Мизии, что он не придумал ничего более разумного, чем забраться в дом, точно вор, даже не посоветовавшись со мной; казалось нелепостью стоять на стреме в давящей неподвижности незнакомого города.
Я увидел велосипедиста, он проехал мимо, даже не повернув головы; увидел старый минивэн с пожилым мужчиной за рулем, он посмотрел на меня; увидел приближавшуюся полицейскую машину, но это оказалось такси, оно покатило дальше, пока я пытался перевести дух. К улице вернулась ее неподвижность: ни звука, ни шевеления; я стоял на стреме, не в силах пошевелиться, возле проржавевшей и помятой «альфа-ромео» Марко и чувствовал себя преступником, чувствовал себя чужим и лишним.
Наконец из-за дома выбежал Марко с парой конвертов в руках и крикнул: «Уходим, уходим, быстрей!» Мы прыгнули в машину, он рванул с места, и мы помчались вниз по улице, оставляя за собой мерзкий шлейф страха — лязг изношенного металла и вонь паленой резины.
Минут через десять судорожных рывков, торможений, поворотов и новых рывков Марко показал мне добытые конверты: на них стояло имя Мизии, а поверх здешнего адреса был написан другой.
— Они лежали на столе в той комнате, куда я вошел, — сказал он. — Даже искать не пришлось.
— Тогда что ж ты возился так долго? — я еще не отошел после стояния на тротуаре у сада.
— Хотел взглянуть на дом, — ответил Марко. — Представить себе, где жила Мизия. Увидеть, осталось ли там что-нибудь от нее.
— Ну и как, осталось? — перед моими глазами стояла миланская квартира Мизии, где я разговаривал с ее братом.
Марко кивнул, глядя на конверты с новым адресом:
— А вдруг она сбежала с другим мужчиной? А вдруг мы наткнемся на счастливую влюбленную парочку?
— Все возможно, — отозвался я.
— Кончай издеваться, — сказал Марко. — И, бог ты мой, кончай быть таким пессимистом. — Но видно, он все же испытал некоторое потрясение от недавнего вторжения в дом Мизии, и сейчас ему было не до сомнений, а потому он упрямо двигался вперед, не сбавляя темпа. Как только на улице нам попались прохожие, он стал спрашивать дорогу, не обращая внимания на незнание языка, помогая себе интонациями и жестами.
Мизия перебралась на другой конец города, ближе к озеру, въехать в ее квартал на машине оказалось очень трудно. Мы оставили ветхую «альфу» на площади перед счетчиком парковки, предварительно попетляв из боязни, что кто-нибудь следит за нами от бывшего дома Мизии, и осторожно, как два воришки, двинулись пешком по узким мощеным улочкам, пестревшим барами, художественными галереями и магазинчиками. Выйдя наконец к дому, где должна была жить Мизия, мы несколько минут разглядывали древний, потемневший фасад; потом Марко сказал:
— Ну что, попробуем?
Мы стояли у открытого подъезда, перед старой латунной панелью домофона, напряженно изучали фамилии и номера квартир и никак не могли понять, где же та, которую мы ищем.
Мы пошли наверх по каменным ступеням; на просторной лестничной площадке второго этажа, пропахшей деревом, пылью и мокрыми коврами, нам повстречалась женщина с прямыми волосами, похожая на Неряху Петера[27] из немецкой сказки, и сказала нам подняться двумя этажами выше.
И вот мы стоим на просторной лестничной площадке четвертого этажа: переглядываемся, в глазах страх, неуверенность, острое ожидание, через трещину в окне доносится уличный шум, и опять переглядываемся, и пропасть между трелью звонка и щелчком открываемой двери все ширится и ширится.
И вот мы в квартире, а перед нами Пьеро Мистрани, еще более бледный, худой и дерганый, чем прежде; он изо всех сил старался не дать нам ступить в невероятный хаос платьев, платков, туфель, книг, дисков, тарелок, одеял, валявшихся на полу, на столе, на старом диване, на старом кресле, так что нельзя было понять, где мы, в прихожей, гостиной, кладовке или еще где.
27