Флор так озадаченно на нас смотрела, что мне пришлось представить ей Сеттимио. Тот сказал мне «Ух ты, mucho gusto!»[32] и пожал ей руку с похотливой настойчивостью, отчего Флор напряглась еще сильнее; в ответ он представил стоявшую за его спиной блондинку в светоотталкивающих купальных трусиках, натянутых до не-могу-больше, чтобы коротковатые ноги казались стройнее и длиннее.
Мне хотелось: объяснить все Флор и моим друзьям, бросавшим на нас вопросительно-ироничные взгляды; избавиться от Сеттимио, сделав вид, что он обознался; расспросить его о Мизии и Марко. Я стоял перед ним и не мог ни на что решиться; закрывался рукой и тут же отводил ее, словно вовсе не смущался своей наготы; улыбался и хмурился.
Поэтому когда Сеттимио сказал: «Давай на катере поговорим, там удобнее», я тут же согласился, лишь бы выйти из тупика. Флор и слышать не захотела о том, чтобы составить нам компанию: «Ты лучше сам». Я обмотал вокруг талии ее парео и двинулся к лодке вслед за Сеттимио и его крашеной блондинкой — самой что ни есть строгой походкой, словно шел решать принципиальные вопросы или обсуждать сроки перемирия, подписывать договор о том, что ноги их больше не будет в нашей бухте.
Друг Сеттимио по имени Альдо Спарато тоже оказался из породы хищников, только явно настырнее и целеустремленнее, лицо у него было совершенно равнодушное. Он протянул мне вялую руку, то же самое сделала вторая девушка по имени Джузи, потом они ушли на нос своего плавающего утюга, разлеглись на полотенцах и стали мазаться солнцезащитным кремом, да чмокаться и миловаться, словно две избалованные и донельзя самовлюбленные макаки.
Я то поглядывал в сторону пляжа, пытаясь понять, очень ли злится Флор и не думают ли наши друзья обо мне плохо, то — на приборную панель кокпита,[33] и меня разбирал хохот. Музыка — как в супермаркете, повсюду — полотенца с якорями и дельфинами, аудиокассеты, фотоаппараты, видеомагнитофоны, ласты, маски для подводного плавания и бейсболки. Сеттимио держался уверенно: исчезло ощущение, что он все время судорожно осматривается, отлавливая непрерывные сигналы грозящих изменений или опасности. Теперь, получив надежный доступ к интересовавшей его сфере и найдя самый эффективный и дешевый способ внедриться в нее, он мог позволить себе не нервничать так сильно, как раньше, стал толще и даже говорил не таким писклявым голосом.
— Приготовишь нам два мартини, Стелла? — сказал он своей коротконогой крашеной блондинке.
Та скорчила гримаску, которую, должно быть, считала сексуальной или забавной, и спустилась вниз, краем глаза оценивая, насколько я ей восхищен.
Сеттимио откинулся на подушки из белого кожзаменителя и закурил.
— Что скажешь, Ливио? — произнес он, словно ждал, что я каким-то образом да поздравлю его с достигнутым положением.
Я чувствовал, что за мной пристально наблюдают с берега, наблюдают с подозрением; от запаха горючего и солнцезащитного крема щипало в горле.
— О чем ты хотел поговорить? — спросил я.
— А ты как думаешь? — сказал он.
— Слушай, я уже несколько лет, как потерял Марко из виду, — тут же выпалил я. — Написал ему как-то, а он так и не ответил. Не знаю даже, где он сейчас.
— Зато я знаю, — сказал Сеттимио. — В Лондоне он, вот где.
— И что? Я-то тут при чем?
Крашеная блондинка принесла нам два бокала мартини, положив туда по оливке без косточки: жестом телеведущей подала мне один бокал, чмокнула Сеттимио в лоб, подавая ему второй, и пошла к своим друзьям на нос плавающего утюга.
Сеттимио отхлебнул из бокала жадными губами — зрелище не из приятных.
— Сам знаешь, только ты и умеешь говорить с Марко.
— Уже нет, — ответил я, раскаиваясь, что согласился подняться на борт этого плавающего утюга, и огорчаясь, что мне все же интересно, к чему он клонит.
— Послушай, Ливио, — сказал Сеттимио. — Ты давно засел на этом чертовом острове?
— Не знаю, — ответил я. — Я не считаю дни по календарю. И часов у меня нет.
Сеттимио быстро взглянул на свои золотые часы: сплошные кнопки, индикаторы, мини-циферблаты.
— Хорошо, но газеты ты читаешь? — спросил он.
— Нет. — Я смотрел, как эти трое на носу плавучего утюга тискаются и смеются.
— Но ты хоть временами живешь нормальной жизнью, а? — сказал Сеттимио, мгновенно вернувшимся к нему писклявым голоском. — Где есть кино, телевизор и все такое?
— Редко, — сказал я. — В Милан я езжу только на Рождество, навестить маму и бабушку, но сразу же сбегаю назад.
33