— Не знаю, — ответил Марко. — Иногда мне кажется, что да. А иногда я боюсь, что он страшно вредит. Дело не только в физической усталости. Если бы только это, все было бы просто. Дело в ней самой, в том, что у нее внутри. В невероятной неустойчивости, неуверенности, которые ей приходилось пересиливать с самого детства. Ты не представляешь, что у нее была за семья.
— Я с ними знаком. — Меня поразило, как глубоко проник Марко в прошлое Мизии, чтобы постараться ее понять: это и удручало, и утешало почти в равной мере.
— А, так ты знаешь? — сказал Марко. — Знаешь, что за эгоцентричные, испорченные дети ее отец и мать, черт их дери? И все-таки с ними все непросто. Оба они люди странные, сложные, многими своими лучшими чертами Мизия обязана именно им. В ее матери есть что-то напряженно-бесплотное — если, конечно, удается ее разговорить. Этакая мучительная духовность, словно она парит где-то в поднебесье и оттуда взирает на мир обычных людей. Когда Мизия была маленькой, мать часами читала ей Шекспира или часами напролет разглядывала с ней все фигурки на картинах Босха. А потом она исчезла, и в жизни детей словно разверзлась пропасть. А отец? Он же невероятно ранимый и чувствительный, а маску нахала и грубияна соорудил для самозащиты. Приходил домой и швырял на стол толстенную книгу для Мизии, может быть, даже не говоря ей ни слова. Или в семь лет рассказывал ей о жизни и смерти, писал такие пылкие, страдальческие письма, что ей было больно. Они оба очень необычные, они дали Мизии столько пищи для ума. Но ей от этого стало только хуже, все только усложнилось. Потому что ее-то они бросили на произвол судьбы, вместе с братом и сестрой. Сбежали от ответственности, какой бы то ни было. При первом удобном случае перевалили всё на плечи Мизии. Она одна отвечала за всех, потому что сестра у нее, бедняжка, с придурью, а брат уголовник. Она с самого начала такая, всегда заботится о тех, кто рядом. И у нее отлично получается: даже не понимаешь, чего ей это стоит, пока она не рухнет без сил. А обычно смотришь на нее — ну прямо стойкий оловянный солдатик.
— Она и естьстойкий солдатик, — сказал я, взглянув на дверь.
— Да, — отозвался Марко. — Только страшно хрупкий. Что все сильно усложняет.
Через пару секунд в кухню вошла Мизия, вопросительно посмотрела на нас и сказала:
— О ком вы говорили?
— О тебе, — сказал Марко. — Говорили, что ты не совсем нормальная женщина.
— Еще бы, — отозвалась она, подошла к Марко, села к нему на колени, взъерошила ему волосы, словно испуганная маленькая девочка, ищущая утешения и ласки. — И какого черта ты говоришь у меня за спиной, гадкий тщеславный ублюдок, которому слова поперек не скажи?
— Хочу и говорю, — огрызнулся Марко, но нетрудно было понять, как ему приятно, что она сидит у него на коленях. — Сама такая, гадкая, ненормальная Мизи. — Он поцеловал ее волосы, ухо, шею, с силой провел руками по спине.
Я не привык, чтобы они так открыто проявляли свои чувства, и сказал:
— Пойду, пожалуй, спать, а то с ног валюсь от усталости.
— Да перестань, Ливио, — воскликнула Мизия самым звонким, радостным своим голосом, ее глаза ожили и светились теплом. Она вскочила на ноги, распахнула окно: — Просто тут нечем дышать, эта чертова печка сожгла весь кислород.
И потащила нас с Марко в гостиную, переделанную, как и кухня, из совсем не подходящего помещения, подбежала к переносному проигрывателю, поставила пластинку Джона Ли Хукера [28]и закружилась по комнате в напряженном упрямом ритме старого классического блюза, под один и тот же, бесконечно повторяющийся открытый аккорд электрогитары — улыбающаяся и абсолютно, неправдоподобно беззащитная.
4
В Милане я безвылазно засел дома за серией иллюстраций для сборника сказок в обработке современных писателей, до срока сдачи оставалось всего две недели. Задача была не из легких, из-за моей манеры рисунки получались чересчур абстрактные или слишком мрачные для детской книжки; пришлось делать целую серию набросков, пока я наконец не нашел верное решение.
С Марко и Мизией я разговаривал всего один раз: я пытался звонить, но их вечно не было, а будить их среди ночи не хотелось. Время от времени мне вспоминались их сосредоточенные лица на съемочной площадке в парке или их близость, и споры, и ласки в бывшей людской, под высокими сводами. Я спрашивал себя, какой у них в итоге выйдет фильм и как будут развиваться их отношения, но мысль о том, что они вместе, успокаивала меня, придавала моей картине мира относительную устойчивость, в которой я так нуждался.
А потом, в начале марта, под вечер, я сидел за столом в своей жарко натопленной и темной квартире-пенале, работал, и тут в домофон позвонил Сеттимио Арки.
Сколько я здесь жил, столько тянулась история с домофоном, он звонил в любое время дня и ночи; я так и не понял, в чем тут дело — то ли в том, что квартира моя находилась на первом этаже, а дом стоял на людной улице, то ли во мне самом. К моей радости или ярости, смотря по настроению, почти никому не приходило в голову общаться со мной более опосредованно: мне мало кто писал или звонил, обычно все подходили к дому и звонили в домофон.
Сеттимио Арки сказал:
— Ой, Ливио, можешь спуститься, а то я машину неудачно поставил?
Он сидел за рулем подержанного «мерседеса», уже другого, более новой модели, чем тот, что мы с Марко угнали в ночь после свадьбы Мизии, передними колесами он заехал на тротуар и перекрыл дорогу трамваю и целой веренице машин. Трамвай яростно звенел, машины оглушительно гудели, и Сеттимио возбужденно махал мне рукой из бокового окна; я сел рядом с ним, хоть у меня не было ни времени, ни желания иметь с ним дело после рассказов Марко и Мизии. Он рванул с места, погнал на полной скорости почти до конца проспекта и наконец нашел свободное место прямо под знаком «Стоянка запрещена».
— Твою мать, Ливио, мне позарез надо было с тобой поговорить. Слава богу, ты был дома.
— И о чем ты хотел поговорить? — спросил я не слишком дружелюбно.
Сеттимио откинулся на спинку сиденья, шумно выдохнул воздух, бросая панические взгляды в зеркало заднего вида и искоса посматривая на меня.
— Съемки фильма Марко приостановлены. Будет чудо, если лавочку вообще на хрен не прикроют.
— Что стряслось? — Мне представилась толпа наемников на лужайке перед виллой, коротко стриженная Мизия в луче теплого света, а в стороне — Марко с застывшим выражением лица.
— Стряслось то, что Мизия спятила, — сказал Сеттимио базарным голосом. — Стряслось то, что она, мать ее, не профессионал. Ты знаешь, что я прекрасно к ней отношусь, но Марко жестоко лоханулся, когда решил опять работать с ней, а не с настоящей актрисой.
— Какой еще актрисой? — Меня вдруг захлестнула ярость. — Где бы, черт возьми, он взял такую, как Мизия? С такой энергетикой, с таким умом, такую ни на кого не похожую? — Невыносимо было слышать, как Сеттимио говорит о ней и при этом уверяет, что прекрасно к ней относится.
— Ну конечно, у нее энергетика, она единственная и неповторимая, и тэдэ, и тэпэ, но что ты будешь делать, когда главная героиня посреди сцены съезжает с катушек, сносит крышу режиссеру и срывает съемки, которые стоят сотни миллионов в неделю? — Его взгляд перебегал от окна ко мне, от меня к зеркалу заднего вида, и весь он был похож на огромного взбудораженного хорька.
— И все-таки, что произошло? — спросил я. Мне хотелось выйти из машины, вернуться домой, поговорить с Мизией; хотелось вернуться назад во времени, в тот день, когда она впервые пришла ко мне в гости, поговорить с ней во дворе, подняться по лестнице; заново пережить все этапы нашего знакомства, зная о ней то, что я знал теперь; вернуться в тот миг, когда я увидел ее в дымном баре, где капало с потолка, гремели звуки сальсы, а нас, казалось, разделяла пропасть.
— Она чокнутая, — сказал Сеттимио. — У нее не все дома. С первого же дня начала скандалить из-за каждой мелочи, всюду соваться со своими принципами, доводить Марко и настраивать его против фильма и продюсеров, это уже не съемки были, а сплошные боевые действия.
— А что Марко? — спросил я.
— Марко из-за нее вообще перестал въезжать во что бы то ни было; она, мать твою, на него так действует, видите ли. Закатывает очередную сцену, а он сперва пытается быть рассудительным и сохранять какой-то здравый смысл, и битый час ей что-то объясняет, спорит, а потом сам слетает с катушек, и пиши пропало. Пытаешься ему что-нибудь сказать, а он кидается на тебя как зверь и швыряется чем попало, и обращается с тобой, как с дерьмом. Он пляшет под ее дудку, даже если иногда плачет от злости, что не смог ее убедить, а ты для него, мать твою, враг.Орет, что его нельзя купить и чтоб я даже не пытался заставлять его снять коммерческий фильм, а то он все бросит и уйдет. Ну и всякая такая хрень.