О природе [litres]

Луций Анней Сенека О природе

Серия «Эксклюзивная классика»

Дизайн обложки В. Воронина

© Перевод. Т. Бородай, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Книга I Об огнях в воздухе

Предисловие

1. Ты знаешь, Луцилий[1], лучший из людей, сколь велика разница между философией и прочими искусствами; не меньшая существует, по-моему, и внутри самой философии между той ее частью, которая касается людей, и той, которая относится к богам[2]. Вторая – и выше, и сильнее, и потому присвоила себе большее дерзновение; не удовлетворяясь видимым, она провидит нечто большее и прекраснейшее, спрятанное природой подальше от глаз.

2. Иными словами, разница между обеими такая же, как между богом и человеком. Одна учит, что́ следует делать на земле, другая – что делается на небе. Одна разъясняет наши заблуждения и служит нам лампой, при свете которой можно разобраться в жизненных трудностях; другая, поднимаясь ввысь, выходит далеко за пределы мрака, в котором мы вращаемся, и, вырвав нас из тьмы, ведет к самому источнику всякого света.

3. Я воистину благодарен природе не тогда, когда вижу в ней то, что видно каждому, а когда, проникнув в самые сокровенные ее глубины, узнаю, какова материя вселенной; кто ее создатель, начальник и страж; что такое бог; сосредоточен ли он всегда на себе самом[3] или же и на нас иногда взирает[4]; создает ли он каждый день что-нибудь или создал все однажды и навсегда[5]; часть ли он мира или сам мир[6]; можно ли ему и сегодня принимать решения и вмешиваться в законы судеб, или же признание ошибки – ведь он создал то, что нужно менять, – нанесет ущерб его величию… Тот, кто способен хотеть лишь наилучшего, непременно будет хотеть всегда одного и того же. И ни свобода его, ни могущество не потерпят оттого никакого ущерба: ведь он сам себе необходимость[7].

4. Не будь мне доступно все это знание, не стоило бы, право, и родиться. Чего ради стал бы я радоваться, что попал в число живущих? Чтобы переварить горы пищи и питья? Чтобы без конца набивать это хилое и вялое тело, которое погибнет, если не наполнять его ежечасно, – чтобы жить слугой при больном? Чтобы бояться смерти, для которой одной мы рождены? Отнимите у меня это бесценное благо – без него жизнь не стоит пота и треволнений.

5. О сколь презренная вещь – человек, если не поднимется он выше человеческого! Пока мы лишь боремся со страстями – разве это подвиг? Даже если мы одержим верх – мы побеждаем призрачных чудовищ, а не достойного противника. Не уважать же нам самих себя только за то, что мы не сравнялись в мерзости с последним подонком? Я не вижу оснований для особого самодовольства у того, кто оказался крепче других в больнице.

6. Временное облегчение болезни – это еще не здоровье. Ты избежал пороков души: в угоду чужой воле не кривишь ни лицом, ни речью, ни сердцем; нет в тебе скупости, отказывающей даже себе в том, что отняла у других; нет расточительности, бесстыдно разбрасывающей деньги, которые она станет добывать вновь еще бесстыднее; нет честолюбия, которое не укажет тебе других путей к достоинству, кроме недостойных, – все равно, до сих пор ты не достиг ничего. Ты избежал многого, но еще не себя самого. Ибо добродетель, к которой мы стремимся, – вещь, конечно, превосходная, но не потому, чтобы свобода от зла сама по себе составляла благо, а потому, что она освобождает душу, подготовляет ее к познанию небесных вещей и делает достойной того, чтобы приобщиться к богу.

7. Вот тогда-то, поправ всякое зло и устремляясь ввысь, душа проникает в сокровенную глубину природы и в этом обретает самое полное и совершенное благо, какое только может выпасть на долю человека. Тогда сладостно ей, странствующей среди звезд, смеяться над драгоценными мозаичными полами в домах наших богачей, над всей землей с ее золотом, – я говорю не только о том, которое она уже извергла на свет, отдав на чеканку монеты, но и о том, которое еще хранит в своих недрах для разжигания алчности грядущих поколений.

8. Роскошные колоннады, сияющие слоновой костью наборные потолки, искусно подстриженные аллеи, струящиеся в домах реки не вызовут презрения в душе до тех пор, пока она не обойдет весь мир и, оглядывая сверху тесный круг земель, и без того закрытый по большей части морем, но и в остальной своей части почти везде пустынно-дикий, скованный либо зноем, либо стужей, не скажет сама себе: «И это – та самая точечка, которую столько племен делят между собой огнем и мечом?»

9. О как смешны все эти границы, устанавливаемые смертными! Вот, наше оружие не должно пускать даков через Истр[8], а фракийцев – через Гем[9]; парфянам должен преграждать путь Евфрат; Данубий – отграничивать римлян от сарматов; Рейн – положить предел Германии; Пиренейский хребет – возвышаться посредине между Галлиями и Испаниями[10]; мертвые безжизненные песчаные пустыни – разделять Египет и Эфиопию.

3

О том, что бог, или боги живут только для себя и не обращают внимания на нашу жизнь, вообще не заботясь о том, что происходит в мире (точнее, в мирах, поскольку их много), но наслаждаются безмятежным блаженством в «междумириях» («интермундиях», по-латыни), – учит эпикурейская философия.

4

Учение о божественном Промысле, или Провидении – одно из центральных учений стоиков.

5

О том, что бог создал все раз и навсегда, неизменно и непреложно, см.: Сенека. О благодеяниях, 6, 23, 1: di statuerunt quae non mutarent. По Платону, бог сотворил мир и отправился отдыхать; пока он спит, мир постепенно теряет свое равномерное вращение в правильную сторону, а затем начинает вращаться в противоположную, иррациональным образом и неправильно; на земле в это время все приходит в упадок, живые существа вырождаются, учащаются землетрясения и наводнения, в обществе царят несправедливость, насилие и произвол; бог просыпается и вновь придает вселенной правильное вращение; земная история начинается заново с наивысшей точки расцвета и опять постепенно деградирует до новой вселенской катастрофы и нового обновления. Вероятно, учение древних стоиков о больших периодах мирового развития, каждый из которых заканчивается глобальной катастрофой – мировым пожаром или потопом, – это отголосок платоновского учения. Большинство христианских мыслителей полагали, что бог творит мир не только вначале, как описано в Книге Бытия, но и ежедневно и ежечасно, ибо без его постоянной поддержки ничто не могло бы существовать и мига. Постоянно и непрерывно творит мир бог и у Аристотеля: вечный двигатель (бог, целевая причина, движущая любовью) всегда служит причиной движения от небытия к бытию для всех вещей.

7

О том, что бог сам себе необходимость, учат все детерминистские пантеистические системы; то же можно найти, например, у Спинозы. В античности детерминистскому учению стоиков противостояли философские системы, связанные с платонизмом, где бог не тождествен «всему», вселенной, а трансцендентен, находится «по ту сторону», за пределами мира. Согласно Платону, бог противоположен необходимости; бог – это благо и цель, начало бытия как порядка, целесообразности и разумности в мире; ему противостоит материя – небытие, начало хаоса, тления, гибели, иррациональности, энтропия; она-то и называется необходимостью. Тем самым в мире властвуют два противоположно направленных начала: божественное – закон, и необходимость – энтропия.

10

Две провинции Галлии: Gallia Cisalpina, от реки По до Альп, и Gallia Transalpina (Comata, Braccata, т. е. «по ту сторону Альп», «косматая» и «одетая в штаны» Галлия) – между Рейном, Альпами, Пиренеями и Океаном. Пиренейский полуостров делился на две провинции Испании: Ближняя Испания (Тарракона) и Дальняя Испания (Лузитания и Бетика).