3. Есть среди них и такие, которые не длятся нисколько, но мгновенно проносятся или же гаснут сразу, как только вспыхнули. Их называют зарницами (fulgures); они кратки и недолговечны и, падая, нередко причиняют вред и разрушения, как и молнии. Пораженные ими предметы или существа мы называем siderata, то есть «получившие удар от светил», но не от молнии (fulmine), а греки зовут их ἀστερόπληκτα.
4. Некоторые из этих свечений, более продолжительные и сильные, иногда следующие движению неба, а иногда движущиеся собственным курсом, наши считают кометами[55]; о них мы уже рассказали выше. К ним относятся «погонии» – «бородатые», «кипариссии», «лампады» и все прочие, рассыпающие сзади себя пышный огненный хвост[56]. Не знаю, стоит ли к ним же относить редко наблюдаемые «столбы» и «бочки»: для их образования нужно скопление великого множества огненных частиц – ведь их огромные шары по размерам значительно превосходят даже восходящее солнце.
5. Сюда же, пожалуй, можно отнести и то, о чем мы часто читаем у историков: видели, как пылало небо – иногда так высоко, что пламя казалось разлитым прямо меж звездами, иногда так низко, что создавалось впечатление далекого пожара. При Цезаре Тиберии когорты ринулись на помощь Остийской колонии, думая, что она охвачена пожаром; действительно, бо́льшую часть ночи небо там пламенело неярким, густым и дымным огнем.
6. Что до всех только что перечисленных огненных явлений, то они, вне всякого сомнения, действительно горят тем огнем, который мы видим; в них есть определенная субстанция. Что же до рассмотренных нами раньше – я имею в виду радугу и венцы, – то тут возникает вопрос: существуют ли они благодаря ошибке и обману зрения, или и в них тоже явление соответствует чему-то истинному?
7. Наше мнение на этот счет таково: ни за радугой, ни за венцом не стоит никакое определенное тело; это, по нашему суждению, не что иное, как ложный зеркальный образ, обманом создающий подобие чужого тела. Ибо в зеркале нет того, что оно показывает. В противном случае образы в нем не возникали и не пропадали бы так мгновенно, стираемые другими, не сменялись бы молниеносно бесчисленные отражения – не успели появиться, как уже исчезли.
8. Так что же выходит? А то, что это призраки и пустое подражание настоящим телам, да и те часто искажаются до неузнаваемости, если зеркало устроено подходящим образом. Я ведь уже говорил, что бывают зеркала, искривляющие лица всех, кто в них заглянет; а бывают увеличивающие до бесконечности, так что тела наши теряют в них всякие человеческие пропорции.
Глава XVI
1. Тут я хочу сделать небольшое отступление и рассказать тебе одну историю, чтобы ты увидел, до чего может дойти человеческая похоть в своей изобретательности, когда речь идет о возбуждении и поддержании ее накала, как не останавливается она ни перед каким средством, способным распалить и подогреть ее страсти. Был такой Гостий Квадра, непристойный до того, что был выведен даже на сцене. Богатый, жадный, раб своего стомиллионного состояния. Когда его зарезали его собственные рабы, божественный Август не счел его достойным даже обычного возмездия: еще немного, и он объявил бы во всеуслышание, что зарезали Квадру совершенно справедливо.
2. Этому человеку недостаточно было осквернять себя с одним полом – он равно жаждал и мужчин, и женщин и завел у себя те самые зеркала, о которых я только что говорил: изображение в них чудовищно увеличивается, так что палец выглядит гораздо толще и длиннее руки. Зеркала эти он расставил так, чтобы, отдаваясь мужчине, видеть каждое движение находящегося сзади жеребца и наслаждаться искаженными размерами его члена так, как если бы они и вправду были такими.
3. А ведь он сам ходил по всем баням, выбирая себе мужчин, и сам измерял то, что ему было нужно; и тем не менее услаждал свою ненасытную похоть еще и фальшивыми образами.
Вот и говори теперь, что зеркало было изобретено ради красоты и чистоты! Мерзко описывать, что говорило и делало это чудовище, которому следовало бы быть растерзану собственными зубами, когда он бывал окружен со всех сторон зеркалами, чтобы самому быть зрителем собственных распутств, чтобы не только ртом, но и глазами участвовать во всех тех бесчинствах, которые, даже оставаясь скрыты в полнейшей тайне, отягощают совесть, в совершении которых никто никогда не решается признаться даже самому себе.