Истоки этого следует искать в первой книге Ветхого завета — Книге Бытия, излагающей христианскую концепцию творения. Мир суть творение бога, а творец может быть познан через его творение. Тем самым познание мироздания и вещей, его составляющих, освящалось авторитетом Библии. Вкус же к аллегорическому толкованию вытекал из самого характера библейского учения, богооткровенного и профетического.
Следует отметить, что этот подход находил противников и среди христианских авторов. Скептически настроенный, однако все же вошедший в число "отцов церкви", Иероним отвергал аллегорические толкования Библии. Он считал, что они "могут нравиться лишь болтливой бабе, выжившему из ума старцу, да многословному софисту"[29] .
Тем не менее страсть к мистицизму, часто с нерасчлененностью языческих и христианских представлений, ко всему чудесному, а отсюда — к ощущению сокровенного, тайного смысла в явлениях природы и событиях окружающего мира — очень важная черта даже не столько миропонимания, сколько мироощущения поздней античности, унаследованная и ранним средневековьем. Особый вкус к аллегории был прочувствован и в высших интеллектуальных достижениях эпохи — в неоплатонизме. Он нашел отражение и в литературе, рассчитанной на достаточно "массового" читателя, например, в трактате Марциана Капеллы "О браке Филологии и Меркурия". С большей обнаженностью и простотой, порой переходящей в крайнюю наивность, эта тенденция выявилась в сочинениях Григория Великого, следовавшего по стопам Аврелия Августина и Амвросия Медиоланского. Аллегоризм Исидора Севильского имеет те же истоки, что и у Григория Великого.
Комментарии к Книге Бытия, так называемый "Шестоднев" становится излюбленным жанром христианской литературы, который для западного, а особенно для восточного средневековья превратился в основной источник литературно фиксированных знаний о природе. Эта фиксация служит как бы подтверждением их истинности, однако на самом деле эти произведения часто бывали коллекциями самых фантастических сведений о мире, животных, растениях и содержали аллегорическое толкование добра и зла. Тем не менее они были в средние века популярнейшим чтивом. К этой же традиции примыкают многочисленные "Физиологи" на Востоке и "Бестиарии" на Западе.
Создателем "классического" "Шестоднева" был один из восточных "отцов церкви" Василий Кесарийский. Его проповеди о шести днях творения "были знамением времени. И все же сам Василий еще не до конца принадлежит тому миру средневековой фантастики, в который; вводит своими поучениями. Оставаясь аристократом: духа, он относится к тем, кого зовет на "пир слова", как взрослый к детям, — разумеется, без высокомерия, но с изрядной долей снисходительности"[30]. Отцы западной церкви, идя по этому же пути; кажутся менее искушенными и более простодушными. "Шестоднев" Василия Кесарийского был переведен на латинский язык Евстафием и Амвросием Медиоланским (Амвросий около 389 г. написал и собственный "Шестоднев"[31], на который Исидор часто ссылается). Высочайшим авторитетом для Севильца был Августин. Он находился под влиянием его сочинений, посвященных толкованию Книги Бытия.
В своем аллегоризме Исидор достаточно прямолинеен. Он, не мудрствуя лукаво, соединяет символику небесную и библейскую, отбирая устоявшиеся в христианской литературе образцы аллегорического толкования. Вместе о тем он придает важное значение аллегории как методу познания. У Севильца есть сочинение, прямо посвященное аллегорическому истолкованию фрагментов Ветхого и Нового заветов "Allegoriae quaedam Sacrae Scripturae". В трактате "О природе вещей" он старается "увенчать" аллегорией наиболее важные в смысловом отношении фрагменты. Так, уже в первой главе он усматривает в смене дня и ночи аллегорию человеческой жизни. Свет символизирует добродетель, тьма — пороки[32]. Далее Севилец обращает внимание на то, что профетически день означает "познание божественного закона"(scientiam divinae legis), ночь же — тьму незнания (ссылаясь на пророка Осию); кроме того, день еще означает благополучие, счастье мира, а ночь — его гибель[33].
Он утверждает, что "мир является символом человека"[34] а небеса — "это церковь, сияющая в этой жизни добродетелями святых, подобными сияющим светилам небесным..."[35] Солнце является аллегорией Христа (со ссылкой на пророка Малахию)[36]. Исидоров набор аллегорических толкований перешел затем в средневековую литературу. Авторитет Исидора еще больше подкреплял значимость аллегории как возможного метода объяснения природных явлений.
30
Аверинцев С.С. Литература. — В кн.: Культура Византии, с.301; С.С. Аверинцев также обратил внимание на то, что в жанре "Шестоднева" отразилась христиански переосмысленная космология Посидония, — Там же, с.300, сн.68. Посидоний уподоблял космос живому организму, аналогичному человеческому. См.: Reinhardt к. Poseidonios. — Muenchen, 1921.
31
PL, t.14, col.123-274. Piass P. De Basilii et Ambrosii excerptis ad historiara animalium pertinentibus. Marpurgi, 1905.
32
Nat., 1, 3: Dies in principio operum Dei a lumine habebat exordium, ad significandum hominis lapsum; nunc autem a tenebris ad lucem ut on dies obscuretur in noctem, sed nox lucescat in diem, sicut scriptum est de tenebris lumen clarescere, quia a delictorum tenebris liberatus homo ad lucem scientiaque pervenit. Mystice quoque dies imaginem legis portat. Sicut enim diei claritas obscura tenebrarum inluminat, ita et lex viam vitae demonstrans, depellit tenebras errorum, lucem declarat virtutum et iniquorum peccata arguens bonos ad meliora perducit...