[Джералду Локлину][91]
9 мая 1982 г
[…] Позволь, старик даст тебе кое-какой совет. Знаешь, дядя, это пиво может прикончить тебя скорее чего угодно. Сам же знаешь, что́ оно делает с мочевым пузырем, столько жидкости просто не должно проходить сквозь тело, даже воды. Я знаю, что с ним беседы лучше, оно не пускает тебя драться в переулки на задворках бара (в большинстве случаев), но головная боль от пива и отрыжка смертоносны. Конечно, ничто не сравнится со старым добрым пивным просером. Но хорошее вино добавит десять лет к твоей жизни, если сравнивать с питьем этой зеленой дряни из скидочных кувшинов. Я знаю, что ты предпочитаешь бары, а когда в баре просишь бокал вина, трактирщик достает такой крупный пыльный кувшин с плевком темной гущи, прилипшей к донышку, а это чистый яд. Наверное, в барах приходится соглашаться только на пиво. С барами беда в том, что они – совсем как ипподромы: туда ходят самые тупые и несносные. Что ж, к черту, не стоит об этом. Я тут пью это вино и болтаю почем зря…
Из «Ветчины на ржаном»[92]
Однажды, совсем как в начальной школе, как это было с Дейвидом, ко мне прилип мальчик. Он был мал и худ, а на макушке у него почти не росли волосы. Парни дразнили его Лысым. На самом деле его звали Илай Лакросс. Мне нравилось его настоящее имя, а вот сам он не нравился. Он ко мне просто приклеился. Такой жалкий был, что я просто не мог сказать ему: вали отсюда. Как дворняга, которую морят голодом и пинают. Однако таскаться с ним повсюду мне было неприятно. Но поскольку я знал, каково бывает дворняге, то и разрешал ему околачиваться рядом. Почти в каждой фразе он употреблял по матерному слову, хотя бы одно, да только все это притворство, крутым он не был, он боялся. Я не боялся, но в голове у меня был кавардак, поэтому парочкой, наверное, были мы что надо.
Каждый день после школы я провожал его домой. Он жил с матерью, отцом и дедушкой. Их домик стоял через дорогу от скверика. Мне нравился этот район, там были громадные тенистые деревья, а поскольку некоторые говорили мне, что я урод, я всегда предпочитал солнцу тень, тьму свету.
В наших прогулках домой Лысый рассказал мне про своего отца. Тот был врач, преуспевающий хирург, но лицензию свою потерял, потому что пил. Однажды я встретил отца Лысого. Он сидел на стуле под деревом, просто сидел и все.
– Пап, – сказал Лысый. – Это Генри.
– Здравствуй, Генри.
Мне напомнило, когда я впервые увидел своего деда – тот стоял на ступеньках его дома. Только у отца Лысого волосы были черные и черная борода, а вот глаза такие же – яркие и сияющие, так странно. И вот Лысый – его сын, а вообще не светился.
– Пошли, – сказал Лысый, – за мной иди.
Мы спустились в погреб, под домом. Там было темно и сыро, и мы постояли немного, пока глаза не привыкли к сумраку. Потом я различил несколько бочек.
91
Отрывок из письма Джералду Локлину от 9 мая 1982 г.; письмо опубликовано в сборнике «Тянись к солнцу» (Reach for the Sun, 1999). –