О пьянстве

то была еще одна
форма искусства.

если не везет с чем-то одним берешь и
пробуешь другое.

конечно, я тренировался с
формой пьянства
с 15
лет.

и в этой области тоже
была большая
конкуренция.
то был мир полный пьяниц и писателей и
пьяных писателей.

и поэтому
я стал голодающим пьянчугой а не голодающим
писателем.

лучшее в этом мгновенный
результат.
и я вскоре стал самым большим и
лучшим пьяницей в окру́ге а то и
может во всем
городе.

это уж точно к черту лучше, чем рассиживать и ждать
тех отказов от «Нью-Йоркца» и
«Атлантического ежемесячника»[102].

разумеется, я никогда всерьез не намеревался бросить
писательскую игру, мне просто хотелось дать ей
отстояться лет десять
прикидывая, что если я прославлюсь слишком рано
у меня не останется ничего на последний отрезок забега
как у меня есть сейчас, вот уж
спасибо,

ну и бухлишко тоже
конечно.

быть пьяным за этой печаткой круче чем быть с какой угодно женщиной
кого я в жизни видел или
знал.

Из «Пленок Буковски» [105]

Я из тех, кто все время ведется, я простофиля. В общем, как бы там ни было, возвращаясь, несу я все эти шестерики с тремя или четырьмя другими людьми, мы все ржем, как вдруг ни с того ни с сего подваливает этот парень.

Говорит:

– Ух ты, вам, ребята, похоже, здорово. Не против, если я присоединюсь?

Они все говорят:

– Да, да, да!

А я говорю:

– Эй, постой…

Он такой:

– Да ладно тебе, давай я с вами пойду.

Я говорю:

– Ну ладно, пошли.

И вот мы все уже внутри, и давай бухать и бухать. А там пианино стоит. Я иду поиграть на пианино. Ночь длится. Я на нем играть не умею, но играю. И сижу в кресле – мне этот парень не слишком нравится… Он говорит о войне, на которой побывал, и сколько людей он там убил. А это меня не очень-то интересовало, понимаете, потому что на войне можно убивать людей, и это ничего не значит. Это законно. Кишка должна быть не тонка, чтоб убить кого-то, когда это не по закону. Понятно? Я ему, в общем, так и сказал. А он все не затыкается, хлещется там всяким: как хорошо-де он стрелял, сколько людей убил.

Я говорю:

– Херня это, пошел отсюда!

Он говорит:

– Я тебе не нравлюсь?

Я говорю:

– Ага, уходи.

Немного погодя он ушел, мы болтаем и бухаем. Как вдруг он вернулся. У него был пистолет. Внезапно вокруг меня никаких друзей не осталось. Они как бы исчезли куда-то… и тут он заходит мне за спину и говорит:

– Значит, не нравлюсь, да? – Тут вот как раз люди часто допускают ошибку. Но я только о себе говорить буду. Я сказал ему правду.

Говорю:

– Нет, ты мне не нравишься.

И он подошел ко мне сзади и пистолет мне к виску приставил.

Говорит:

– Я тебе по-прежнему не нравлюсь, правда?

Я говорю:

– Да, ты мне по-прежнему не нравишься.

Я вам так скажу, я вообще на самом деле не испугался. Это как кино где-нибудь смотреть…

Поэтому он говорит:

– Ну, я тебя убью.

А я говорю:

– Ладно. Дай-ка я тебе скажу только – если ты меня убьешь, ты мне окажешь услугу.

Это правда была, что я ему сказал.

Я говорю:

– Я все равно суицидник. Ломал себе голову, как это сделать, ты теперь меня от этих хлопот избавил. Если ты меня убьешь, меня ты от хлопот избавишь. А хлопоты начнутся у тебя. Сядешь пожизненно или на электрический стул, как тут у них, к черту, это сейчас делается.

Повисло молчание. Я ощущал, как дуло на меня жмет. Просто сидел и больше не говорил ничего – и он больше не говорил ничего. Потом опустил пистолет и пошел к двери, и сетчатая дверь хлопнула, он вышел…

104

Джин Харлоу (Харлин Харлоу Карпентер, 1911–1937) – американская киноактриса и секс-символ 30-х годов. – Примеч. перев.