Далее он продолжает еще величественнее:
3. Похвальные, праздничные и торжественные речи обычно отличаются пышностью и величественностью, но в них чаще всего отсутствует патетическое, поэтому патетическим ораторам редко удаются похвальные речи, а сочинители похвальных речей еще реже владеют патетическим стилем.
4. Если же Цецилий решил, что патетическое вообще не имеет никакого отношения к возвышенному и из-за этого не упомянул о нем, тем более велико его заблуждение.
Я, в свою очередь, берусь смело утверждать, что самым возвышенным следует признать уместный и благородный пафос; тот самый пафос, в котором чувствуется подлинное вдохновение[2], наполняющее речь неистовством.
Глава девятая
1. Рассуждая о возвышенном, следует помнить, что, хотя его первым и главным источником являются врожденные, а не приобретенные способности, все же нашим душам следует по мере возможности воспитываться на величественном и как бы всегда оплодотворяться чужим врожденным вдохновением.
2. Каким образом, спросишь ты? В одном своем сочинении я написал об этом следующее: «Возвышенное – отзвук величия души». Разве не поражает нас своим величием одна краткая мысль, лишенная всякого словесного украшения? Как, например, у Гомера в описании страны мертвых красноречивее и величественнее любых речей молчание Аякса[1].
3. Попробуем же выяснить, почему настоящий оратор никогда не может мыслить низко и неблагородно: никогда не смогут создать что-либо поразительное и внушительное те люди, которые в течение всей своей жизни жили рабскими мыслями[2], вниз устремляли взор, помыслы чьи были низки и обыденны; обычно величественны речи тех, чьи мысли полновесны и содержательны. Точно так же лишь те обладатели возвышенного, у которых сам по себе возвышен образ мысли.
4. Александр Великий как-то сказал в ответ на слова Пармениона: «Я был бы счастлив…»[3]
(В рукописи отсутствуют два листа.)
5. А как отличается от гомеровского описания[4] то изображение Мрака, которое предлагает Гесиод, если, впрочем, «Щит» действительно сочинил он. Гесиод говорит: «Из ноздрей его слизь вытекала…»[5] Этот образ Мрака совсем не ужасен, он отвратителен, и только.
А как возвышенно представляет божественное величие Гомер:
Поэт измеряет мировым пространством прыжок коней.
Такая грандиозность меры заставляет нас воскликнуть в изумлении: а что будет, если кони сделают еще один скачок? Ведь им уже не найти тогда для себя места в этом мире!
6. А как величественны у него же фантастические описания битвы богов!
Разве ты не видишь воочию, друг мой, зияющую до самых недр землю, раскрывшийся Тартар, всю вселенную, объятую страхом и смятением? Разве не переплелись здесь в междоусобной борьбе небо и преисподняя, смертные и бессмертные?
7. Хотя такое описание вызывает представление о чем-то сверхъестественном, все же оно, если не принять его за аллегорию[9], совершенно безбожно и неприлично. Гомер, как мне кажется, рассказав о ранах богов, об их распрях, мстительности, слезах, пребывании в оковах и о других различных мучениях, поднял своих троянских героев до уровня богов, насколько сумел, а богов низвел до людей; однако у нас, несчастных людей, все же есть смерть, как убежище от всех страданий, у Гомера же вечными представлены не боги, а их божественные страдания.
8. Насколько лучше этих стихов о битве богов те, в которых бог изображен непорочным, великим и непобедимым, как, например, в стихах о Посидоне, уже неоднократно использованных многими авторами до меня[10]:
2
«…тот самый пафос, в котором чувствуется подлинное вдохновение». – Псевдо-Лонгин раскрывает здесь сущность подлинного пафоса, противоположного «парентирсу» (см. стр. 121).
1
«…в описании страны мертвых… молчание Аякса». – В XI песне «Одиссеи» Одиссей спускается в царство мертвых, где видит тени своих былых соратников. В числе их он встречает Аякса, который даже после смерти не может простить Одиссею нанесенную им обиду. Когда после смерти Ахилла возник спор о достойном претенденте на его доспехи, выбор пал на Аякса и Одиссея, а затем доспехи были присуждены Одиссею. Аякс, сочтя себя обесчещенным, покончил самоубийством. Одиссей при виде Аякса обращается к нему со словами примирения, но «не ответствовал он; за другими тенями мрачно пошел…» (Одиссея, XI, 563–564).
2
«…в течение всей своей жизни жили рабскими мыслями». – Здесь говорится не о социальном, а о духовном рабстве, и рабами называются те люди, которые раболепствуют перед своими страстями и не обуздывают своих желаний. Эту же мысль автор подробно развивает в XLIV главе.
3
«Александр Великий как-то сказал…». – Этот популярный в древности исторический анекдот, известный нам по Арриану (Анабасис Александра, II, 25, 2), автор заимствовал скорее всего из сочинения неизвестного современника Александра.
Когда персидский царь Дарий, потерпев поражение от Александра, предложил последнему заключить мир, присутствующий при переговорах приближенный Александра Парменион заметил: «На месте Александра я принял бы это предложение». На это Александр ответил ему: «На месте Пармениона я тоже принял бы его». По мнению автора трактата, возвышенные мысли и характер Александра Македонского прекрасно отражены в его словах.
4
«А как отличается от гомеровского описания». – В качестве примера возвышенного здесь цитировались те стихи из «Илиады», в которых описывалась богиня раздора Эрида:
5
«…изображение Мрака, которое предлагает Гесиод…». – Помимо двух основных произведений – поэм «Труды и дни» и «Теогония», Гесиод считался автором многих других сочинений, в том числе небольшой поэмы «Щит Геракла», один стих из которой (267) цитирует Псевдо-Лонгин.
9
«…если не принять его за аллегорию». – Последователи стоической философии всю гомеровскую теологию воспринимали аллегорически, Псевдо-Лонгин иронизирует по поводу этих взглядов.
10
«…в стихах о Посидоне…». – Компиляция стихов из различных мест «Илиады»: XIII, 18; XIII, 19, 27–30.