Красота — это, разумеется, миф. Вопрос в том, какого рода миф. На протяжении двух последних веков этот миф был тюрьмой для женщин, потому что ассоциировался в первую очередь именно с ними. Идея красоты, которую мы унаследовали, была выдумана мужчинами (в подкрепление их претензии на более значимые, менее поверхностные ценности) и всё еще в первую очередь насаждается мужчинами. Это система, из которой мужчины себя ловко исключили.
Но это постепенно меняется. Последнее десятилетие стало временем, когда мужская красота наконец начинает выходить из тени. Миф о красоте, как кажется, возвращается к нераздельности по половому признаку. Сейчас стандарты красоты применяют к мужчинам так же, как к женщинам; мужчины соглашаются на то, чтобы другие воспринимали их и сами готовы воспринимать себя как сексуальный «объект», а не как просто половозрелых волосатых хищников. Этот шаг в сторону единого стандарта (по крайней мере среди молодежи) в некоторой степени делает миф о красоте менее реакционным — а именно менее пагубным для женщин.
Понятно, что мода на унисекс — не очень радикальное новшество. Красота как понятие всё еще изобилует отсылками к «женственности», даже в свежеколонизированном андрогинном мире мужской красоты. Так, степень красоты Дэвида Боуи зависит от того, насколько его облик напоминает нам или по-новому интерпретирует красоту Кэтрин Хепберн. Но у мужского нарциссизма другие измерения, другая мораль, другие последствия, чем у женского. Это всегда добровольный выбор, а не обязательство, которое считается частью женской идентичности.
Сейчас, когда стандарты мужской красоты становятся более броскими, женщины начинают бунтовать против образа — насаждаемого им нормативами красоты — изнеженных, гладкокожих, ничем не пахнущих, пустоголовых, милых игрушек. Кто-то демонстративно игнорирует косметику. Некоторые перестали брить ноги. Всё меньше и меньше девушек пользуются услугами парикмахерских. Для женщин, которые решили больше не перекраивать себя, не пытаться во имя красоты становиться произведениями искусства, красота приобрела новый, полемический смысл — как феминистский слоган.
Вслед за афроамериканцами и их дерзким лозунгом «Black is beautiful»[4] феминистки заявили: «Women are beautiful»[5]. Женщины открывали для себя подавленную в них свободу быть красивыми, как черные люди открывали для себя стандарты неевропеоидной красоты, более «естественные» для них.
Феминизм, активно отвергая навязывание женщинам стандартов красоты — по понятным и веским причинам, — продвигает идеи красоты более «естественной». Им приходится конкурировать с другими представлениями о красоте, которые остаются влиятельными и привлекательными. Неудивительно, что феминистская критика стала особенно актуальной и заметной в 1960-е годы — в десятилетие, когда особенно расцвело и заняло центральное место понятие «стиль». (Под триумфом «стиля» в 1960-е я имею в виду, конечно же, утверждение плюральности стилей.) Согласно новым вольным стандартам, уродливое — то есть странное, экстравагантное — стало тоже считаться красивым. «Естественное» — это красиво. Но красиво и «неестественное». Фантазия бурлит. Всё меняется.
Модификации образов красоты сменяют друг друга всё быстрее и быстрее, и можно с уверенностью предсказать, что никакое представление об идеальном лице или фигуре не продержится с век человека, а вероятнее даже претерпит неоднократные переосмысления только за период его взросления. (Любой человек старше тридцати пяти уже пережил несколько радикальных сдвигов в идеалах красоты: от большой груди в 1940-х и начале 1950-х к мальчишеской фигуре в 1960-х, от тщательно выпрямленных волос к бурному афро и так далее.)