Валериан Константинович Агафонов
Об индивидуальности и индивидуализме
„Мера всех вещей есть человек“
(Протагор, V в. до Р. X.)
(Гете. „Фауст“, I ч., перев. Голованова).
„Нет, брат ворон; чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живою кровью; а там что Бог даст!“
(Пушкин „Капитанская дочка)“.
I.
Мысль, что мы — европейцы живем в какое-то
ное время, стала общим местом.
Вспомним Ничше, вспомним «Три разговора» Владимира Соловьева, где он предсказывает близкую «кончину мира» и антихриста и только вторичное пришествие Христа спасает род людской от окончательной гибели. Но это были философы-поэты; возьмем трезвого общественного деятеля трезвой Америки — Генри Джорджа. Он убежден, что если общественная и политическая жизнь Северо-Американских Штатов будет эволюционировать в том направлении, в котором она развивается теперь, то американско-европейская цивилизация погибнет так же, как погибли цивилизации Египта, Рима и Греции.
«Откуда же могут придти новые варвары? — спрашивает Джордж. — «Прогуляйтесь по грязным кварталам больших городов и вы, уже теперь, можете увидеть их собирающиеся орды! Но как погибнет знание? Люди перестанут читать, а книгами воспользуются для поджогов и для изготовления ружейных патронов...1. Всюду заметно смутное, но общее чувство разочарования, усиливающееся озлобление среди рабочих классов, какое-то беспокойство и революционное брожение»2.
Действительно, люди начала ХХ-го века накануне великой битвы— это будет битва национальностей и народов, битва различных культур и мировоззрений, битва прошлого с будущим, которая приведет неизбежно к переоценке многих «ценностей».
Джордж ждет крушения цивилизации от внутренних «варваров», другие почти с уверенностью предсказывают столкновение в начале текущего столетия Китай с Европой и появление затем на мировой сцене и африканских народностей
Как встретит их Европа и Америка — крепким ли союзом национальных федераций, или же междуусобной сварой и полным социальным и нравственным маразмом? Это большой вопрос, на который вряд ли кто даст категорический ответ. Если бы у европейцев была вера в силу и мощь своей культуры, то и вопроса бы не было: они заставили бы и китайцев, и негров приспособиться к своей культуре.
Но в том и дело, что у нас нет этой веры. Прогресс приобрел в конце XIX века какой-то механический, безличный характер, машина в своем постепенном, как бы имманентном развитии стала могущественнее и цельнее того ряда людей, которые ее создавали; в науке иссякло гениальное творчество и она движется как бы в силу инерции тысячами маленьких однообразных усилий маленьких, друг на друга похожих «Вагнеров»; в литературе, живописи, скульптуре тот же недостаток оригинальности, ту же дряблость и тусклость личности стремятся замаскировать вычурностью и даже кривляньем; в гуманитарных науках некоторые социологические доктрины вытравляют из истории значение индивидуальности... Люди мельчают и сереют, и мы не согласны с Ничше только в том что процесс этого обезличения идет уже века и начался с появления религии и идей долга и греха. Нам кажется, что XVIII век, даже первые три четверти ХІХ-го были еще достаточно индивидуальны и красочны: они могут выставить таких героев и борцов во всех сферах человеческой деятельности, которые почти, а иногда даже вполне, удовлетворят великого «имморалиста».
Разногласие, вероятно, зависит от того, что у Ничше был у несколько иной масштаб «ценности», чем у нас.
Ничше был «аристократ духа», он ненавидел демократов, социалистов и презирал «чернь».
Единственной ценностью он считал личность, не только жаждущую проявиться, но и имеющую что проявить — «свое добро, свое зло».
Заратустра говорит:
«Есть ли у тебя новая сила и новое право? Разве ты — первое движение? Разве ты произвольно катящееся колесо? Разве ты можешь заставить звезды вращаться вокруг тебя?
«Ах, как много людей, праздно стремящихся в высоту! Ах, как часты судороги честолюбцев! Докажи мне, что ты не из числа этих праздно желающих и честолюбивых!
«Ах, слишком много есть великих идей, делающих не больше, чем раздувальный мех: они надуваются и становятся еще пустее.
«Ты называешь себя свободным? Я хочу слышать о господствующей мысли твоей, а не о том, что избег ты ярма.