Выбрать главу

А когда-то между лесом и хутором холмилось льняное поле. Его надо было преодолеть, прежде чем ворваться в Борки, и я поднял взвод в атаку и побежал со всеми, и у валуна немецкие пулеметы резанули по цепи, и я упал. Цепь залегла, чтобы по команде комбата подняться, а я остался лежать, чтобы уже не подняться без посторонней помощи. Подо мной натекла лужа крови, пока подполз санинструктор. Вот отсюда, из центра обороны, пройти метров сто прямо, после чуть уклониться влево, метров через тридцать будет валун.

Он высовывался из травы, потрескавшийся, покрытый седым мохом. Тоже, видать, постарел. Подумать, я лежал возле него, подплывший кровью. Когда же это было?

Потом мы шагали в Борки, и по пути секретарь рассказывал, что в районе да и на всей Смоленщине народ хочет жить с удобствами, с комфортом, чтоб культура была в достатке, и потому перебирается из малых деревушек, с хуторов в большие села. Районные власти сселяют такие скудеющие, печальные деревеньки, укрупняют. И тут же, без перехода, сказал, что и одиночные и небольшие братские могилы павших воинов, разбросанные по району, они сселили, перезахоронив останки, в крупные села и райцентр. («Нету рук ухаживать, а запустить их не велит совесть, поэтому и укрупнили»). Так и сказал о погибших: сселили, укрупнили, — и я не осудил его.

И Борки были печальным хутором: избы неплохие, под шифером, но большинство пустовало с заколоченными окнами. Секретарь пояснил: после войны хутор отстроился, люди стали возвращаться из армии, из эвакуации, жили вроде бы удовлетворительно, но запросы выросли, и люди начали переезжать туда, где школа, электричество, кино, магазин, водопровод. Лишь некоторых несознательных стариков и старух не снимешь с их насеста: умереть желают где родились.

В хуторе обитали пять древних старух и три старика, мы собрали их в одной избе, и мне показалось, что остальные избы неживые, и я подумал, что Борки, как та оборона — жилье, заброшенное хозяевами. Борки, за которые наш батальон положил достаточно голов. И еще я подумал: «Сколько же лет было этим старикам и старухам, когда мы брали Борки? Они и в войну не были молодыми».

Я привез с собой бутылку коньяку и бутылку водки, разлил всем. Шофериха наотрез отказалась: «Я за рулем». Старики и старухи макали губы, секретарь стеснялся, ссылаясь на язву, я же так и не научился пить по-мужски. Шофериха говорила мне ласково, без усмешки: «Пейте, товарищ профессор, не пропадать же добру. И поплачьте, поплачьте, профессор, легше будет». Я кивнул, однако не заплакал. Нарекла меня профессором. Сроду им не был.

Ах ты, Смоленщина, Смоленщина! На западе, за синим, в знойной дымке бором — Белоруссия. Это, в сущности, близко. Но в Шумиличах, или, точнее, на пепелище, что было когда-то Шумиличами, я не побывал. Сколько раз собирался, уже и билет на поезд Москва — Минск в кармане, да сдаешь обратно в кассу. Почему? Сложный разговор. Если честно: не хватает духу посетить это пепелище. Духу, говорю, не хватает…

А так вообще Шумиличи на память приходят. Не на работе, натурально: там суетня, замот, аврал, не продохнешь. В свободную минуту вспоминаются: в самолете, в поезде, на рыбалке, за ужином. В разгар беседы я умолкаю, погружаюсь в себя. Если со мной приятели, они тоже примолкают. Если супруга, она подтрунивает: «Международным положением озабочен?» — или что-нибудь в этом роде. Не отвечаю, отворачиваюсь…

Да, об анкете. К ней прилагаются фотокарточки размером 4 на 6. Лет десять назад я решил: надоело, заполняя очередную анкету, фотографироваться заново, наделаю-ка я их побольше, впрок. Наделал. И теперь у меня солидный запас.

К этой анкете я тоже приложил фотографию. На снимке я еще не поседевший, без залысин, — словом, еще не старый. Как будто перехитрил годы и как будто их можно перехитрить. Да и зачем, собственно? А знаете, иногда кажется, что и глаза у меня не поблекли. Кажется: они не серые, они были и есть голубые, как у того Сашки-сорванца, о котором напевал когда-то Илья Фуки.