Отец Майкл сидел за большим письменным столом и смотрел в окно. Его взору открывался типичный вид центральной части Лондона с ее черепичными крышами, остроконечными шпилями и административными кварталами. После нескольких лет, проведенных в Африке, этот вид доставлял ему огромное удовольствие. Он оказался в Лондоне по воле случая. Во время визита в Дом Общества иезуитов — лондонскую штаб-квартиру ордена на Маунт-стрит, он встретил старинного приятеля, одного из полдюжины порвавших с орденом. Он на полгода уезжал в Кувейт и предложил Майклу тем временем пожить в его квартире. Две комнаты в мансарде с окнами, выходящими на террасу, были скромно меблированы, но Майклу они казались роскошными.
Он пытался сосредоточиться на странице, над которой работал, но работа не шла на ум. Перед глазами упрямо возникала одна и та же картина: маленький белокурый мальчик бежит к бассейну, в ушах звучит шум падения.
События сегодняшнего дня выбили его из колеи. Бедная женщина поцеловала его за то, что он спас ее сына. Ей следовало бы вместо этого ударить его.
Он видел, что мальчик остался один и что, кроме него, в помещении не было взрослых. Почему он не подумал о том, что ребенок был слишком мал, чтобы прыгать в восьмифутовую глубину? У любого другого хватило бы здравого смысла предугадать развитие событий. Только не у него. Он не обратил внимания. Присутствие мальчика не вызвало у него никаких чувств, кроме раздражения.
Резким жестом отец Майкл отодвинул бумаги в сторону. Каким же эгоистичным чудовищем он стал!
Он самоустранился от круговорота жизненных событий. Подобно тому как сегодня утром он плавал в пустом бассейне, он плавал по жизни, бесконечно совершая одни и те же движения, заключенный в прозрачный стеклянный сосуд. Никого не трогая. Ничего не чувствуя.
Майкл не предполагал, что все сложится именно так. В помыслах своих он всегда стремился к единству, а не к уединению. Он жаждал вместить в свое сердце как можно больше людей. В какой-то момент он сбился с истинного пути.
Он желал стать частью жизни каждого человека. Он думал, что сможет сделать жизни людей счастливее, а сегодня из-за его собственного равнодушия одна из них могла оборваться.
Обеты целомудрия, бедности и послушания Майкл принял еще в юности, отдавая себе отчет в том, что Господь не потребует от него невозможного. Эти обеты имели практическое назначение — они были призваны создать ему необходимые условия для служения Церкви. Воплощая их в жизнь, он предполагал снискать любовь Господа.
Жизнь аскета его вполне устраивала. Его мало интересовала материальная сторона жизни, собственность связывала по рукам и ногам, он же стремился только вперед. До учебы он вместе с несколькими товарищами жил в комнате, сдаваемой внаем; свои вещи — кое-какую мебель, пару гравюр, одежду он раздал знакомым. Во многих отношениях у него было гораздо меньше проблем, чем у большинства людей, которые тратили все свои силы на то, чтобы дать детям приличное образование, платить за жилье и удобства, нажить кучу добра, жесточайшим образом экономили, чтобы позволить себе отпуск в престижном месте.
Майкл обходился тем, что имел. С большой ответственностью он относился к обету послушания, живя по уставу, подобно солдату в казарме. Разумеется, он был волен решать, где ему поужинать и что надеть, в одежде не было формальных ограничений, на мессу в соборе Газы, старинной римской иезуитской церкви в стиле барокко, послушники могли приходить хоть в джинсах. Но если дело касалось принятия жизненно важных для него решений — какую работу выполнять, в какой стране жить, — тут Майкл был не властен над своей судьбой.
Непревзойденное иезуитское послушание магнитом притягивало членов группы «Папское братство». Когда Майклу было двадцать, он всей душой желал сделаться частью этого мистического союза воли и сердца, достичь высшей степени совершенства, следуя завету основателя ордена Игнатия Лойолы,[1] стать послушным и податливым, как кусок мягкого воска.
Однако Общество Иисуса, как и любая другая религиозная организация, в ответ на изменившиеся жизненные реалии вынуждена была менять свою стратегию. Когда Майкл стал его членом, этот процесс неумолимо набирал обороты. Общество уже не являлось той сплоченной, дисциплинированной силой, которая некогда вызывала изумление всего мира. Спустя тринадцать лет Майкл обнаружил, что обет послушания стал давить и натирать, словно не подходящая по размеру обувь.
1