Поскольку и для Буснера, и для Саймона это был первый опыт общения с Интернетом, они сразу решили, что глобальная система жестикуляции придумана для хранения информации о людях и ни для чего больше — своего рода электронные джунгли. Более того, Буснер, убедившись, каков подлинный масштаб обеспокоенности шимпанзечества судьбой своих ближайших биологических родичей, которые, быть может, скоро исчезнут с морды Земли, стал подозревать, что дух времени оказал самое серьезное влияние на психоз Саймона.
Время от времени самцы объявляли перерыв и отползали в комнату к экс-художнику смотреть фильмы. Впрочем, Саймон по-прежнему не мог выносить это сколько-нибудь длительное время. Казалось, он каждое утро просыпается с мыслью сделать, наконец серьезный шаг к излечению, но уже в середине дня силы у него кончаются. Пациент взял за обыкновение после второго обеда этаким человеком, живущим в неволе, подползать к Буснеру и протягивать ему свою изогнутую, покрытую поникшей шерстью лапу; психиатр сразу понимал: он хочет, чтобы Буснер отвел его в комнату, уложил в гнездо, набрал полный шприц диазепама, вонзил иглу в вену и медленно ввел лекарство, которое погрузит его в медикаментозный сон.
Ведь если, с одной стороны, Саймон не уставал совершать вполне сознательные, даже вдохновенные — хотя порой чересчур эмоциональные — попытки разобраться в своем психическом состоянии, то, с другой стороны, физическая половина его существа никак не поспевала за духовной. Саймон до сих пор ходил, дрожа, на задних лапах этакой пародией на театрального актера, загримированного под бонобо, и даже по сравнению с Буснером, давно разменявшим пятый десяток, передвигался невыносимо медленно. Симптом, который Буснер и Боуэн изначально приняли за нарушение моторики, спровоцированное истерией, проявлялся со все большей силой. Саймон никак не мог вписаться в окружающий мир. Он до сих пор ни разу ничего не поднял с земли задними лапами. Саймоновы способности к экстрацепции были буквально уполовинены: он не чувствовал, что происходит у него за спиной, точь-в-точь, показывал Буснер, как водитель, у которого в машине разбили зеркала заднего вида.
Мнения пациента о собственном физическом состоянии оставались загадочно непоследовательными. Периодически Саймон осмеливался поверить своим глазам и признать, что у него есть шерсть, что у него нет вытянутого носа, что у него очень большие уши. Но в другие минуты его странная телесная агнозия — или даже диплопия — решительно вступала в свои права. И тогда Саймон считал, что значительно выше всех окружающих, что у него гладкая кожа, что он, словно шимпанзе, который упал на Землю,[120] невыразимо и бесконечно прекраснее всех на свете.
— Я тут подумал, — показал Зак Буснер однажды вечером Питеру Уилтширу, которого ему наконец удалось зазвать к себе в гости как следует почиститься, — эта железобетонная «грруууннн» уверенность Дайкса, что у него человеческое тело, может оказаться чем-то вроде фантомной филогенетической памяти. Ведь, в конце концов, если зародыш шимпанзе последовательно претерпевает все морфологические изменения, отражающие филогенез нашего вида, то почему аналогичный процесс не может протекать при формировании психики?
— Любопытная мысль, Зак. Не нальешь мне «хууу»… — Уилтшир махнул лапой в направлении бара.
— Конечно, конечно… — Буснер взял стакан и на задних лапах отправился в другой конец комнаты; увесистая волосатая мошонка именитого психиатра дергалась вверх и вниз, как колокольчик на клоунской шапке. Уилтшир сполз со стула, догнал Буснера и нежно держал союзника за яйца, пока тот наполнял стаканы «Лафройгом»[121] с водой.
— Но что же ты намерен теперь делать, Зак «хуууу»? Будешь копаться в его психозе с помощью своего психофизического метода до второго причетверенькивания? И что ты вообще рассчитываешь найти «хуууу»? Я не поверю, что тебе нужен лишь неврологический материал, потому что, если бы ты собирался добыть именно его, тебе незачем было брать Дайкса домой… Я не хотел бы показаться бестактным, но… это все пустое махание лапами… — Уилтшир взмахнул лапами, иллюстрируя, что имеет в виду.
— Понимаю, понимаю, я совершенно не убежден, что непременно что-то найду, я даже не уверен, есть ли вообще в его психозе что-нибудь ценное. Просто чем больше времени я провожу с ним, тем более любопытные перспективы нового взгляда на шимпанзечество он мне открывает.
120
Имеется в виду фильм «Шимпанзе, который упал на Землю» о трагической судьбе инопланетянина, прилетевшего на Землю за водой для родной планеты. Снят в 1976 г., в главной роли знаменитый музыкант Дэвид Боуи.
121
«Лэфройг» — шотландское солодовое виски, безоговорочный обладатель титула «самый вонючий виски в мире».