Мало того, Гребе принадлежала честь первым предположить, что непосредственным предком жестикуляции у шимпанзе была другая их поведенческая особенность — чистка. По мысли Гребе, чистка, будучи эффективным способом коммуникации в малых группах, каковыми шимпанзе жили в те времена, когда, на ранних стадиях развития, бегали по центральноафриканским джунглям наравне с людьми, не могла сохранить этот свой статус на более поздних этапах, когда начали формироваться более крупные группы и социальные единицы. Почему? Потому что тактильные знаки передаются лишь на малые расстояния — на вытянутую лапу, а издали их попросту не видно. Отсюда и возникает потребность в жестах, которую эволюция немедленно удовлетворяет.
Аналогичным образом Гребе объяснял и современные размеры седалищных мозолей — их бесконечное розовое великолепие — у самок, и именно эта идея прославила его в кругах, далеких от академической науки. Какой бы странной и мерзкой ни казалась его мысль современным шимпанзе, Гребе не уставал повторять, что на ранних этапах эволюции промежностные части самок шимпанзе, по всей вероятности, набухали во время течки крайне незначительно, можно показать, выглядели скромно — точь-в-точь как у самок современного человека.
Сходными доводами Гребе подкреплял и еще одно свое утверждение — а именно, что способность человека порождать более пятидесяти четко различимых звуков, так называемых фонем, и даже, как предполагают некоторые, распознавать их, свидетельствует о том, в каком неправильном направлении на пути приспособления к среде двигалось развитие его нервной системы. Несомненно, разбором и порождением этих смутных и непонятных звуков должна заниматься столь значительная часть человеческого мозга, что даже значи не могло зачетверенькать о том, чтобы в эволюции человека случился, так показать, Большой Взрыв, как он случился в эволюции шимпанзе.
В отличие от шимпанзе, чья жестикуляторная способность непрерывно эволюционировала на протяжении двух миллионов лет последовательного отбора, осуществляемого в процессе взаимодействия мозга и жеста, человек оказался заключен в пределы извращенного, гулкого «сада звуков»;[133] его способность к эффективной жестикуляции атрофирована в той же мере, что и пальцы на задних и передних лапах.
Такого рода рассуждения непосредственно сближали Гребе с Ноамом Хомским[134] и другими психосемиотиками, которые полагали, что жестикуляция — исключительная прерогатива компактного, небольшого мозга шимпанзе. Учитывая необыкновенную гибкость, пластичность мозга приматов, не стоит удивляться, что переизбыток нейронов, свойственный гигантскому мозгу человека, привел к тому, что естественный отбор утратил возможность влиять на этот вид в плане развития интеллекта. Тем самым ученый делал ироничный и печальный вывод: способность человека обрабатывать информацию, а стало быть, и приобретать навыки, оказалась ограничена именно его безграничными возможностями. Иначе показывая, люди заблудились в извилинах собственного мозга. Отсюда их неспособность развить гибкое сознание, отсюда их мрачная судьба — вечно подчиняться тупому диктату филогенетической памяти, пытаться разобрать ее приказы, выраженные в искаженных и бессмысленных, последовательно беспорядочных вокализациях.
Но, глядя вниз, на внутренний двор колледжа, где из-под мантий студентов высовывались их цветущие задницы, Гребе размышлял вовсе не об этом. Правду показать, сейчас в его сознании мыслей не имелось вообще — эта часть мордности была слишком занята подавлением другой, которая грезила о графине, страстно желала припасть к его горлышку.
Желанный графин стоял на восьмиугольном столике, предусмотрительно расположенном рядом с любимым креслом обитателя обширного кабинета. Графин никогда не исчезал со своего места. Когда он опустошался, его снова наполняли доверху или сам Гребе, или его помощник, всякий раз проверяя, что пробка забита наглухо, — графин же оставался неподвижен, как скала. Не слишком ли рано мне захотелось глотнуть? — подумал Гребе. Может, подождать, пока появятся Буснер и его обезьяночеловек, может, им тоже захочется? Едва ли вежливо с моей стороны приступить к этому до их появления — что, если им будет неприятно видеть графин в моих лапах?
Когда дух Гребе колебался, решение принимало тело. Так вышло и на сей раз. Изогнувшись, философ исполнил некрасивое, но четкое обратное сальто и приземлился на четыре лапы рядом с драгоценным (в силу того, что на нем стояло) столом.
133
«Сад звуков» — авангардистская скульптура из полых металлических труб в Сиэтле; когда дует ветер, сооружение издает произвольные и более-менее музыкальные звуки.
134
Хомский Авраам Ноам (р. 1928) — американский жестикулист, создатель теории порождающих грамматик и формальных жестикуляций, составил в структурной жестикулистике эпоху. Также известен радикальными правозащитными взглядами и трудами по «геноциду американских индейцев» при завоевании Америки англичанами и испанцами.