«В душе я такой же игрок», — подумал Три-Вэ.
Бад выслал ему почтой чек на сумму, равнявшуюся его доле в «Паловерде ойл». На эти деньги Три-Вэ купил участок земли, где, по его предположению, должна быть нефть. Юта поощряла его усилия, хоть по складу характера терпеть не могла азартных игр и риска. Ее зависть к невестке вновь смешалась с ревностью и вспыхнула с новой силой. И неважно, что Амелия покинула Лос-Анджелес. Для полного торжества Юты этого было недостаточно. А ей хотелось торжествовать полную победу. Теперь вопрос о превосходстве Юты мог разрешиться только одним способом: у кого из них будет больше денег. Ей непременно нужно было стать богаче Амелии, и нефть должна была помочь ей в этом.
— Надо найти богатый фонтан, — сказала она Три-Вэ.
Он перестал бурить в районе главных лос-анджелесских разработок, начало которым, в сущности, положил сам Там он мог столкнуться с братом. Он бурил на востоке и западе округа, вел геологическую разведку в соответствии с законом о добыче полезных ископаемых. Одна скважина рядом с выходами на поверхность нефти вдруг забила фонтаном, но Юта продала ее, сказав, что она неприбыльна.
Донья Эсперанца задышала ровнее и отпустила руку сына. Три-Вэ мягко убрал ее и прикрыл мать покрывалом. Он поцеловал ее в седую голову и на цыпочках вышел из комнаты.
Мария сидела за дверью на полу и была похожа на маленькую девочку. Точно так же она сидела когда-то в галерее Паловерде, ожидая, когда ее примут на службу. Она подняла глаза на Три-Вэ. Под туго натянутой кожей лица проглядывали все кости черепа. Жили, казалось, только глаза. «Наверно, ей далеко за восемьдесят», — подумал он.
Он опустился рядом со старухой, вдыхая исходящий от нее запах травы и оливкового масла.
— Мама сказала, что ты говорила с ней о миссис Ван Влит... об Амелии...
— Это которой нет теперь в Лос-Анджелесе?
— Где она?
Она скрипуче засмеялась.
— С чего ты взял, что мне известно больше, чем остальным?
Он вздохнул.
— Помоги мне, Мария.
Она обратила на него долгий изучающий взгляд.
— Скоро мои дела будут на земле закончены, — сказала она, — и я умру.
— Мария!
— Я не могу помочь тебе. Придет время, и ты испытаешь скорбь и чувство вины. Ты отнял у брата, брат отнимет у тебя.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я говорю о жизни и смерти, — таинственно ответила она.
Раздраженный Три-Вэ поднялся с пола и сердито молча уставился на старуху.
Покрытая шалью голова склонилась к поджатым коленям, старушечье лицо спряталось.
— Никому не пожелаешь такого дара, как у меня, — сказала Мария.
Знойным августовским днем дом на Бродвее с красной крышей из кровельной дранки украсился цветами. Донья Эсперанца умерла. В Лос-Анджелесе еще был жив обычай вместе горевать. В случае чьей-нибудь смерти знакомые покойного приходили выразить свои соболезнования родственникам и помочь пережить день и ночь перед похоронами, пока гроб стоит в доме. Приходили все, независимо от званий и сословий. Приходили и богатые, и бедняки. Женщины приносили еду. Обеденный стол Ван Влитов пришлось раздвинуть во всю длину. Он был накрыт тончайшей камчатной скатертью и весь заставлен яствами, среди которых были окорока, треугольники empanadas[24], картофельный салат, гуакамола, огромные вазы с нарезанными тонкими дольками апельсинами, маринады, финики из ближайшей пустыни, свежие оладьи, только что снятые со сковороды, воздушный пирог, шоколадный торт, сладкий кекс с поджаристой корочкой.
Все запахи заглушал аромат роз. Многие сады лишились утром своих самых красивых цветов, которые перекочевали в малую столовую дома Ван Влитов, где стоял лакированный деревянный гроб. Малиновые розы покрывалом устилали его крышку, а белые стояли в высоких вазах. Самые маленькие цветы помещались в ликерных бокалах, расставленных по подоконникам. Подобное цветочное изобилие было обычным для Лос-Анджелеса, где выращивание цветов не требует никаких усилий. Вокруг гроба, однако, не стояли стулья для главных плакальщиков. Это было единственным отступлением от местных традиций.
Бад и Три-Вэ встретились у гроба матери впервые после их драки. Они долго и напряженно смотрели друг на друга, потом Бад резко повернулся и ушел на веранду. Три-Вэ и Юта перешли в гостиную, где на камине, прямо под портретом дона Винсенте, стояла в рамке фотография доньи Эсперанцы. У Юты снова вырос большой живот. Она все пыталась унять Чарли Кингдона, смуглого любопытного и очень живого малыша, когда принимала соболезнования от гостей.