Взявшись руками за спинку дивана, он обошел вокруг девушки. Донья Эсперанца не видела его лица, только плечи, которыми он закрывал Амелию, словно защищая ее.
— Это моя мать, Амелия, — произнес он, наклонившись к ней так низко, что коснулся лбом ее волос. — Все нормально, дорогая.
Чуть помедлив, девушка кивнула.
Он поднял с пола пиджак, встряхнул его и посмотрел на донью Эсперанцу. Она никогда прежде не видела на его лице этого умоляющего выражения. Даже будучи ребенком, он никогда не просил об одолжении. Он всегда был крепким и независимым мальчиком.
— Амелия почувствовала себя неважно, — сказал он. — Мама, она слишком молода для таких переживаний. Я имею в виду суд.
В кухне стало тихо. Бад в упор смотрел на мать, в его глазах была мольба. Донья Эсперанца глубоко вздохнула. Она вспомнила о младшем сыне, и боль сдавила ей грудь.
Но потом обычай гостеприимства, принятый среди калифорнийских испанцев и освященный временем, взял в ней верх, и донья Эсперанца Ван Влит Гарсия вышла на веранду.
— Хотите чаю, Амелия? — спросила она. — У нас есть китайский.
— Хорошая мысль, — сказал Бад. Голос его слегка дрожал. — Gracias, мама.
— В этом варварском городе, оказывается, принято жениться на детях! — воскликнула мадам Дин.
Она сидела в своей гостиной в обществе Мэйхью Коппарда. Сорок минут назад, после разговора с Бадом Ван Влитом, она послала за адвокатом. Она до сих пор была бледна и еще не оправилась от потрясения. Она любила свою дочь, как никого в этой жизни. Ей, как матери, было приятно сознавать, что у Амелии красивые волосы, прекрасный цвет лица, узкие запястья и лодыжки, что она так хорошо играет на пианино, что она умна и остроумна, что у нее великолепная осанка. Она восхищалась даже ее детским кодексом чести, который иногда вызывал у нее раздражение. «Tres gentille[16]», — думала про нее мадам Дин. И подвернись ей хороший жених — титулованный и желательно с деньгами — во Франции, она не посмотрела бы на годы Амелии. Но она не хотела отдавать дочь, самую ценную свою собственность, в руки клерка из скобяной лавки в этом захолустье на пустынном американском Западе.
— Она дитя! — добавила мадам Дин.
Мэйхью Коппард тоже считал про себя, что Амелия — очаровательный, хотя и дерзкий ребенок, цепляющийся за надушенные юбки мадам Дин. К тому же Бад был его собственным соперником. Светский опыт адвоката позволил ему сохранить невозмутимое выражение лица. Он не выказал ни потрясения, ни удивления, ни радости.
— Успокойтесь, дорогая, успокойтесь. Просто этот молодой человек слишком импульсивен. Я поговорю с ним.
— Как вы добры! Что бы мы без вас делали? — Мадам Дин утерла платочком глаза. — Я только что говорила с Амелией. Она полагает, что, дав слово мистеру Ван Влиту, теперь не может не выйти за него замуж.
— Значит, она влюблена?
Мадам Дин, шурша платьем, подошла к камину и оперлась тонкой рукой о каминную полку. Она была не очень умной женщиной, но в отношениях между полами знала толк.
— Это-то и странно, мистер Коппард. Она сама не знает.
— В таком случае, дорогая, мой совет прост. Увезите ее отсюда.
Мадам Дин и сама уже так решила.
— Вы полагаете, без этого не обойтись? — спросила она.
— В этом единственный выход.
— Амелия из рода Ламбалей, — вздохнула мадам Дин. — Она настаивает на том, что связана словом. Я ее знаю. Она никогда не уедет отсюда. Никогда, если только... — Она не договорила.
— Что?
— Если только она не узнает правду.
Хорошенькая вдова и искушенный в судебных делах адвокат молча посмотрели друг на друга. Он понял, что она имеет в виду. Как-то полковник признался жене, что вступил в связь с Софи Бэлл Марченд и стал отцом двух дочерей. Мадам Дин намекнула об этом Мэйхью Коппарду, и тот с рвением принялся за поиск улик. Его люди не нашли ни одной. Значит, рыжебородый полковник позаботился о том, чтобы замести следы. Единственными свидетелями были Софи Бэлл Марченд и ее дочери.