Внутри его исчезли все слова, составляющие речь. Анализирующий участок мозга, некое органическое поисковое устройство просмотрело многие мили пустоты, не находя в кладовых ни единого слова; он чувствовал, как оно расширяет зону поиска до каждого темного уголка, не пропуская ничего, – в отчаянии оно готово было принять сейчас что угодно. Но год за годом поиски обнаруживали лишь пустые ячейки, где были когда-то залежи слов, но теперь исчезнувшие.
– Tremens factus sum ego et timeo[9], – произнес он тогда и увидел краем глаза, как перед ним беззвучно развертывается сверкающее драматическое зрелище на основе света. – Libere me[10], – сказал он и принялся повторять эту фразу раз за разом. – Libere me Domini[11]. – Он смолк и целое столетие прислушивался, наблюдая за беззвучно проецируемой перед ним чередой событий.
– Отпусти меня, гад, – произнес солдат ТХЛ. Он схватил Рахмаэля за шею, причиняя невыносимую боль. Рахмаэль отпустил его – и физиономию солдата исказила злобная ухмылка. – И наслаждайся расширением сознания, – добавил солдат с такой всепоглощающей ненавистью, что Рахмаэль испытал приступ физической боли, поселившейся в нем надолго.
– Mors scribitum[12], – воззвал Рахмаэль к солдату ТХЛ. Он повторил фразу, но ответа не было. – Misere me[13], – сказал он, не находя в своем запасе других слов. – Dies Irae[14], – он пытался объяснить происходящее внутри него. – Dies Illa[15]. – Он с надеждой прождал ответа годы, но не дождался. И понял, что не дождется. Время остановилось. Ответа нет.
– Ну и повезло, – сказало вдруг лицо. И начало отступать, уходить в сторону. Солдат покидал его.
Рахмаэль ударил его. Разбил ему рот, и оттуда вылетели и исчезли белые осколки зубов, а кровь пролилась ослепительным огненным потоком, заполняя новым чистым пламенем поле зрения. Исходящий от крови свет заполнил собой все, Рахмаэль видел только его сияние и (впервые с тех пор, как в него полетел дротик) почувствовал изумление, а не страх и обрадовался. Новое зрелище пленило его, нравилось, и он созерцал с радостью.
Через пять столетий кровь постепенно начала тускнеть. Пламя угасло. И снова он смутно различил перед собой за пологом дышащего цвета блеклое лицо солдата ТХЛ, неинтересное и незначительное из-за отсутствия в нем света. Оно казалось унылым надоедливым призраком, давно знакомым и донельзя скучным – Рахмаэль испытал мучительное разочарование при виде затухания пламени и проявляющейся физиономии солдата. Как долго ему придется видеть перед собой эту тусклую картину?
Впрочем, лицо не было прежним. Ведь он сломал его, разбил кулаком. Вскрыл, выпустил драгоценную ослепительную кровь, превратив в лишенный оболочки зияющий каркас, во внутреннее устройство которого он мог теперь заглянуть снаружи.
Откуда-то появилось, как бы выжимая себя из пространства, другое лицо, прежде скрытое. Рахмаэлю показалось, что оно стремится ускользнуть от него, зная, что он его видит, и не в силах вынести его взгляд. «Внутреннее» лицо, выскользнувшее из вскрытой серой хитиновой маски, попыталось закрыться, лихорадочно свернуть складками собственную полужидкую ткань. Влажное, вялое лицо, творение моря, истекающее вонючими каплями; Рахмаэля затошнило от его соленого едкого запаха.
У океанического лица был единственный фасеточный глаз. Он помещался под клювом, и, когда пасть распахнулась, простор ее темной полости поделил физиономию на две отдельные части.
– Esse homo bonus est[16], – произнес Рахмаэль и ошеломленно поразился тому, как странно прозвучала в его ушах фраза «хорошо быть человеком». – Non homo, – сказал он смятой и располовиненной морской физиономии, – video. Atque malus et timeo; libere me Domini[17]. – Лицо, которое он видел перед собой, не принадлежало человеку, это было плохо и пугало. Но ничего не поделаешь – лицо не исчезало и никогда не исчезнет, поскольку фактор времени не действовал, исключив возможность изменений. Существо будет пялиться на него вечно, а он столько же проживет с этим осознанием, и передать его будет некому, ведь рядом никого нет. – Exe[18], – беспомощно произнес он, понимая, что бессмысленно упрашивать существо уйти – оно не сможет, оно в ловушке, как и он, и, возможно, испытывает тот же страх. – Amicus sum[19], – сказал он в надежде, что существо поймет. – Sumus amici[20], – продолжал он, зная, что это не так – они с существом не были друзьями и не знали даже, из чего состоит каждый и откуда прибыл. А значит, он останется в тусклых темно-красных истечениях гниющего времени, в его энтропной финальной фазе, внедренный сюда вместе с чуждым существом на миллион лет, которые тяжкими размеренными ударами отсчитает внутренний часовой механизм. И ни разу за весь этот гигантский период он не получит никаких новостей о природе этой гадкой уродливой твари.