Она сказала, и он, по-видимому, был удивлен.
– Так вы были там? Ну, вы все услышите. Вы знаете мою тогдашнюю обстановку: ваша мать, мой добрый ангел, в могиле, мой дядя далеко, отец, делающий все, чтобы довести меня до полного отчаяния, и Марта Броунинг, уже готовая наложить на меня свои большие красные руки…
– О, сэр, она действительно любила вас, и она гораздо умнее и снисходительнее к другим, чем вы думали.
– Я знаю, – он едко улыбнулся. – Она похоронила этого громадного шотландца, который был убит во время драки с контрабандистами еще при Протекторе, со всеми почестями в нашем семейном склепе, причем была произнесена скучнейшая проповедь о моем безвременном конце. Ха! Ха? – засмеялся он презрительно.
– Не смейтесь, сэр! Если бы вы только видели тогда своего отца! Отчего же никто не разъяснил ошибку?
– Может быть, никого не случилось поблизости, кто знал, или желал возиться с судом, – сказал он. – Ну, дома сделалось просто невыносимо: к тому же вы уезжали и не хотели даже взглянуть на меня.
Рыболовство было одной из тех забав, на которые не смотрел, косо мой отец, и он спускал мне, если я иногда пропадал по ночам, думая, что я со старым Пит Перрингом, таким же строгим пуританином, как и он сам; но у меня были друзья поживее и посмелее его. У них были знакомства среди французских беспошлинных торговцев по части коньяка и шелков, и когда они убедились, что на меня можно положиться, то ужасно стали дорожить мною, благодаря моему знакомству с французским языком. Таким образом я приобрел много друзей среди нормандских рыболовов и знал много укромных уголков по берегам, где можно было укрываться. Наконец я решился улизнуть вместе с ними и добраться к моему дяде в Московию. Благодаря картежной игре и выгодной продаже разных драгоценностей, накопившихся у меня во время моей службы при посольствах, мне удалось собрать изрядную сумму денег, и был еще один добрый ангел, которого я хотел взять с собою, если б мне удалось захватить его и связать ему крылья.
Теперь вы знаете, какие надежды у меня были в голове, когда я увидел вас одну, собирающую цветы в то утро.
Анна в отчаянии сжала свои руки; Чарльз действительно явился защитником правого дела.
– У меня было все обдумано, – продолжал он; – мой дядя с радостью встретил бы вас и примирил бы Я меня с отцом, или в противном случае, оставил бы мне и все свое состояние и устроил мою карьеру. Какое было дело этому неуклюжему олуху, да еще имея свою жену, мешаться между нами? Я ожидал, что скоро покончу с ним и научу его, как мешаться в чужие дела – В неповоротливый медвежонок, между тем как я брал В уроки у лучших учителей фехтования в Париже и Берлине; но иногда эти большие, сильные парни, благодаря их собственной неловкости, берут верх. И у него было злое на уме – это я видел по его глазам. Я полагаю, что пробудил в этом грубом деревенском пар не чувство ревности, благодаря некоторому вниманию к его несчастной маленькой жене. Как бы там ни было, он налетел на меня, как порыв ветра, и шпага его сделала свое дело. Толкуйте о его невинности!
Почему же он не убедился, был ли я жив, а спустил меня головою вниз в склеп?
Анна пробовала защищать его, но ответом была только злая, полупрезрительная улыбка; наконец он прервал ее словами:
– Ш-ш, ваша защита только увеличивает мою ненависть.
Сердце упало в ней при этих словах, но она больше не прерывала его, хотя слушала, пожалуй, с меньшей внимательностью, обдумывая свой образ действии.
– Не подозревая того, – продолжал он, – увалень этот распорядился для меня самым лучшим образом. Хотя я и не ожидал такой удачной встречи с вами так рано, но у меня в склепе было двое здоровых нормандцев, которые должны были выскочить оттуда, как только услышат мой свисток. Когда я полетел вниз к ним, бесчувственный и истекая кровью, как теленок, они не отнеслись к этому так равнодушно, как ваш защитник наверху, но перевязали рану и пытались остановить кровь. Услышав шум шагов над собою и зная, что наше предприятие имело не совсем красивый вид в глазах закона, они поспешили унести меня, бросив на месте все, что было со мною. Было ли это преследованием?
– О, нет; это, вероятно, были косцы.
– Конечно. Это место пользовалось дурною славою в народе; без сомнения, на них наводил ужас тот громадный шотландец, который теперь покоится в моей могиле; французы не знали туда дороги, так что все оставалось скрыто, пока не начала своих розысков м-рис Марта. Я пришел в сознание уже в лодке, откуда меня передали на борт дожидавшегося нас маленького люгера, который вместо Ольдерне, где я намеревался скрепить наши брачные узы, направился прямо в Гавр. На судне случился один иезуитский монах, которого я раньше встречал в свите герцога Бервика; но Портсмут оказался для него не совсем безопасным местом из-за дела епископов. Его уже было схватили, и он был обязан своею жизнью только здоровым кулакам бретонских и нормандских матросов, взявших его па судно. Это послужило мне в пользу, потому что без него вряд ли я был в состоянии выдержать способ лечения моих друзей. По приезде в Гавр он поместил меня в монастырь, где святые отцы прекрасно ухаживали за мною; и перед своим окончательным выздоровлением я решил соединить свою судьбу с ними или, скорее, с их церковью.
– О! – воскликнула Анна.
– Мне не удалось завладеть тою, близость которой всегда укрощала сидевшего во мне демона, а кровопускание почти прикончило его. Я был тих и смирен, как ягненок, находясь у добрых отцов. Кроме того, как часто говорил мой приятель в Турине, и они повторяли то же самое, – мое еретическое крещение принесло мне мало пользы, и я все время оставался «сосудом исполненным зла», каким меня считал и мой отец. Четки королевы также отчасти действовали на меня. Все старое кончилось, и предо мною точно открывалась новая жизнь. Господи! в каком тогда я был благочестивом настроении, когда она окрестила меня в день св. Петра. В честь его я был назван Пьер, или Пирс, оставив начальную букву моего прежнего имени.
– Пирс! О! не Пирс Пигвиггин?[29]
– Извините, Пьер де-Пильпиньон. Я имею право на это имя: но об этом после. Теперь я могу смеяться, пожалуй, плакать, при воспоминании о том возбужденном состоянии, в котором я тогда находился, точно я раздавил соблазнявшего меня змея и победил его, бросив вас, карьеру и свое положение. Было решено, что я посвящу себя церкви (не смейтесь!), и меня отправили в их лондонскую семинарию отчасти с целью сопровождать туда двух отцов, не знавших ни слова по-английски. Они правильно рассуждали, что там мне не грозила опасность быть открытым своим отцом, но они ошиблись в одном, что мы долго удержимся в этом месте. Дела принимали серьезный оборот, и становилось не безопасным показываться на улицах. В это время от одного друга в Голландии понадобилось доставить отцу Пьеру, или королю, весьма важное письмо, заключавшее известие о нахальной декларации принца Оранского – это было в вечер на Всех Святых – и мне было поручено, переодевшись в светское платье, которое сидело па мне лучше, чем на них, доставить его по назначению.
– А теперь все понятно.
– Привидение нумер первый! Я знал, что вы были где-нибудь поблизости и хотя я не заметил вас, взглянув на окна, но должно быть, ваш взгляд подействовал на меня, потому что в этот момент я почувствовал какое-то потрясение, не предвещавшее ничего доброго католической партии. С тех пор мы жили в постоянном страхе, среди разных слухов, тайных известий и попыток; наконец на мою долю, как ловкого и небольшого веса парня, выпала большая честь быть одним из гребцов, перевозивших через реку принца и королеву. М-сье де-С-т Виктор принял меня. Он сказал мне, что в лодке будут две няньки, но не знал их имен, и я не мог подозревать, сидя с вами в темноте, как близко мы были тогда друг от друга. Только на один момент я видел ваше лицо, в то время, как вы садились в карету, и я благословлял вас в душе за то, что вы делали для ее величества.
Дальше он рассказал, как сопровождал отцов иезуитов при их бегстве из Лондона в большую английскую семинарию в Дуэ. Временно убежденный ими, что его чувства к Анне были только искушениями врага рода человеческого, он посвятил все свои силы занятиям и когда однообразная жизнь и возвратившееся здоровье способствовали пробуждению страстей и всех худших стремлений его природы, он старался побороть их постом и бичеванием. С горечью и озлоблением он рассказывал ей о своей борьбе с демоном и самобичеванием он старался победить его; но, к его огорчению, Пьер, монах в семинарии Дуэ, оказался так же бессилен противостоять ему, как и Перри Окшот, поучаемый проповедями м-ра Горнкастля.
29
Piers Pigwiggin – известный тогда в Англии под этим именем предводитель якобитской шайки авантюристов и пиратов.