— Нет! — категорически возразил тот. — Едем к Дыне, хочу на Найгуля взглянуть. В госпиталь потом…
Выжав все до отказа из стареньких движков, четыре бэтээра через полчаса оказались на месте боестолкновения. Капитан Денисенко разделал кавалькаду душманских джипов под орех — на дороге, в узости между двумя сопками, еще дымились сгоревшие корпуса автомобилей, валялись трупы, под ногами чавкала грязь, перемешанная с кровью. Найгуль лежал отдельно — пуля «Утеса» пробила в его груди дыру размером с кулак.
— Фрол, сделай одолжение: принеси из «брони» ту самую кроссовку с костями, — попросил Хантер сержанта, поскольку сам едва держался на ногах. — Надо выполнить кое-какие формальности…
Вскоре останки ноги Лося были у него. Капитан присел над трупом Найгуля, вставил кость в пулевое отверстие, а затем выпрямился и сильным ударом правой ноги — той самой, на которой было когда-то разорвано ахиллово сухожилие, — вогнал ее в труп главаря непримиримой оппозиции.
— Наваль где? — цепляясь за сержанта, чтобы устоять, спросил он Тайфуна, хотя ответ был известен заранее.
— Там… Жив, но ранен, — кивнул майор. — Не вздумай убить его! — вдруг встревожился он. — Ты же знаешь, как он нам нужен…
— Если б хотел убить, давно бы убил! — Хантер зигзагом, качаясь, двинулся в указанном направлении, почти не разбирая дороги. Грудь больше не болела, глаза застилал радужный туман. Приоткрывались какие-то врата, дивные голоса звали его к себе… Стряхнув наваждение, он отчаянным усилием воли заставил свои ноги передвигаться.
Наваль сидел связанный, из разбитой брови текла кровь. Нога была прострелена, серая штанина окрасилась в бурый цвет, но он, казалось, этого не замечал. Рядом скорчился Зайд, больше похожий на перепуганного волчонка, чем на воина. Несколько раненых моджахедов угрюмо нахохлились рядом, не ожидая пощады…
— Ну что, командор, не захотел играть по-моему? — спросил капитан, едва шевеля серыми губами. — Видишь, что из этого вышло? И ракета в Муравае рванула, и отец твой погиб, и ты в плену! Где остальные деньги? — словно продолжая игру, спросил он, глядя на неподвижное лицо вторично угодившего в плен Наваля.
— Твой галава, Шекор-туран, — тяжело проговорил «крестник», — вот твоя пайса! Хатеть ми тибя абманнут, переегграт, аднака видишь, как всьо вишла… Твой взяля и на етот раз. — Слабое подобие улыбки промелькнуло на распухшем, перемазанном кровью и сажей лице пуштуна. — Вижю, тибе тожи дастался, туран… — Он взглянул на повязку на руке, пропитанную кровью.
— Досталось, Наваль, всем досталось, — криво усмехнулся капитан, левой рукой вытаскивая из ножен окровавленный «медвежатник».
— Чьто, убиват хочишь?! — Наваль вдруг опустился перед ним на колени. — Реж, я всиравно пападу сад Ридван[163], гиде пайот гурии! Братка мой, Зайд, толка ни трогайтте, — уже тише попросил пуштун, склоняя голову. — Он ничиго никаму ни зделат, ни успет…
— Вот с Зайда я и начну. — Пошатываясь, капитан шагнул к парнишке и одним взмахом острого лезвия разрезал путы на его руках и ногах. — Свободен! Буру[164], бача! — Он слегка пнул ошеломленного Зайда ногой. — Теперь твоя очередь, Наваль. — Хантер с трудом присел и левой рукой разрезал веревки на «крестнике». — Оба свободны…
Он выпрямился и указал ножом туда, где, напитанные малиновым утренним светом, сияли снеговые вершины гор.
— Наваль! Мы скоро уходим домой, на Север! Поэтому я не хочу лишней крови. Давай, вали отсюда, пока трамваи ходят! Ступай к своим ханум, к своей Мариам! И поживее, пока я не передумал! — прохрипел капитан, чувствуя, как тяжелеют веки, словно наполняясь тяжелым речным песком, и все сильнее кружится голова.
Братья стреканули по дороге, как перепуганные зайцы, и даже простреленная Навалева нога, казалось, нисколько ему не мешает. Тайфун молча наблюдал со стороны за этим спектаклем, не приближаясь и не пытаясь вмешаться.
— Дыня! — повернулся капитан к ротному. — Этих аманатов, — он указал на пленных, — в расход! Свидетелей того, что Наваля отпустили, не должно остаться!
Саню неожиданно качнуло вперед, он схватился за ротного, ища опоры, и сипло зашептал на ухо:
— И вот еще что, Володя!.. Там у меня в «броне», в полевой сумке, двадцать тысяч рублей… забери и спрячь! Семьям погибших… в Союз переправим…
Последним, что вспыхнуло в его памяти перед тем, как окружающий мир померк, были строки Омара Хайяма:
Я познание сделал своим ремеслом,
Я знаком с высшей правдой и с низменным злом.
163
Ридван (от арабск. «удовлетворенный, довольный») — страж садов рая и начальник над сонмом ангелов-хранителей.