Еще одно замечание. Все сложности земного бытия, заключающиеся в отклонении человечества от пути истинного, берут начало в Воплощении, но начало Воплощения — в Личности Бога. Данте смотрит вослед Деве Марии, возносящейся «куда нельзя и думать, чтоб летел // Вовеки взор чей-либо сотворенный», то есть «в высокий свет, который правда льет».
Глубокий, ясный свет существовал
на высоте и, как мне показалось,
Три круга и три цвета содержал[189].
Как в радугах, сиянье отражалось
двух первых, третий полнился огнем,
и пламя ими равно вдохновлялось.
(Пер. В. Маранцмана. XXXIII, 115–120)
В глубине ада сатана жует людей, а в зените Рая великий математический символ отражает в себе человека:
Когда его я обозрел вдоль края,
Внутри, окрашенные в тот же цвет,
Явил мне как бы наши очертанья;
И взор мой жадно был к нему воздет.
(129–132)
Данте не может понять, как Вечный Свет включает в себя образ человека, он «хотел постичь, как сочетаны были // Лицо и круг в сиянии своем». Он признает непостижимость видения,
Но я бы своих крыльев не обрел,
когда бы Божья воля не пронзила
и не ударил в ум мой молний ствол.
Фантазии б высокой не хватило,
но развернув желанье в полный рост,
там равномерно колесо кружила
Любовь, что движет солнце в море звезд.
(Пер. В. Маранцмана. 139–145)
Итак, он сделал, что хотел. И завершил скромной фразой, выросшей из давнего приветствия девушки, встреченной на улице родного города. «Я видел. Я верю, что видел».
Суть и случайность, дерзость и обычай
почти сплавлялись вместе, и притом,
я говорю, свет прост среди величий.
Вселенских уз я зрел единый том,
и верю, что я прав, сказавши это,
так наслаждался ширью, что кругом.
(88–93)
«Я видел...». Он видел и, сказав то, что должен был сказать, испытал огромную радость.
Глава двенадцатая. Воспоминание о пройденном пути
Облеченный опытом пройденного пути, Данте говорит:
Как человек, который видит сон
И после сна хранит его волненье,
А остального самый след сметен,
Таков и я, во мне мое виденье
Чуть теплится, но нега все жива
И сердцу источает наслажденье.
(Рай, XXXIII, 58–63)
Вордсворт говорил нечто подобное, вспоминая свой ранний романтический период:
Мой ум пришел в смятенье. Я остался
Совсем один и внешних впечатлений
Искал по-прежнему. Меж тем любовь
Уже в подпорках не нуждалась — их
Убрали незаметно: дом стоял,
Но как — не ведомо, как будто духом
Держался собственным. И оттого, что
Теперь всё, что я видел, было мной
Любимо, ум расширился, открывшись
Для постижения тончайших свойств
Уже знакомых сердцу и любимых
Вещей.
(Вордсворт. Прелюдия, II, 312–322)
Само видение исчезает, но остаются ощущения. Вордсворт в то время находился в состоянии «мрачного восторга», и, возможно, эти ощущения — все, что осталось от оцепенения, охватившего его в тот период, который у Данте соответствует смерти Беатриче. Мы можем завершить цитату из английского поэта:
И душа,
Припоминая их — не что стояло
За ними, — только их самих, призванье
Высокое свое уже забыть
Не может и, пусть смутно, ощущая
Величие свое, из силы в силу
Восходит, и чего бы ни достигла,
Всё ж ведает: путь главный впереди.
(Прелюдия, II, 359–366)
Эти слова применимы ко всей «Комедии», вплоть до последней песни. В ее заключительных четырех строках поэт словно отсылает нас к тому сну из «Новой жизни», который сморил его после отказа в простом очередном приветствии. Во сне ему явился Амор и сказал: «Я, Амор, нахожусь в центре совершенной формы круга, ты же еще далек от истинного познания любви». В Раю Беатриче снова отвернулась от него, и после этого, узрев и постигнув всё, он написал:
Здесь изнемог высокий духа взлет;
Но страсть и волю мне уже стремила,
Как если колесу дан ровный ход,
вернуться
Три круга символизируют Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого.