Данте уже не волен прощать или не прощать, он уже вошел в ад. Здесь уже все решено. Оба поэта понимают, что следуя своим Путем Утверждения, Данте постепенно потеряет то, что у него еще оставалось. Франческа и Паоло наслаждались взаимной любовью. Их в равной степени влекло сладострастие. Но luxuria не может на этом остановиться; взаимное потворство страсти неизбежно станет двумя отдельными оправданиями. Lussuria отличаетcя от sollagia «Пира»[92]. Эротическое удовольствие изначально было не только допустимым, но и предписанным. Это неотъемлемая часть нашего «благородного сословия» — доставлять и получать удовольствие. Но sollagia постепенно переходит в lussuria, создающую в человеке ощущение, сходное с голодом. Если эти ощущения взаимны, они становятся одним неутолимым ощущением. Ненасытная страсть — это обжорство, чревоугодие, а повинные в нем населяют следующий круг ада.
Здесь души лежат плотным слоем под дождем, который определен как «проклятый, вечный, грязный, ледяной», а бес Цербер оглушительно лает, терзает их и рвет в клочья. Души «под ливнем воют, словно суки; // Прикрыть стараясь верхним нижний бок». Смердящая земля мало походит на ложе Франчески, и все же, если кто-то заметит и в этом фрагменте сексуальный намек, я не знаю, чем возразить. Данте писал о любовной связи, не выделяя ее среди прочих влечений тела. В шестой песне дан результат долгого потакания алчбе и тела, и ума: неуемное потребление при жизни гурманской пищи — это пошлость, и качество пищи здесь теряется в количестве. Развитие семян греха в душе может быть истолковано как с точки зрения обжорства, так и с точки зрения разврата. Чрезмерная снисходительность к себе, преступное промедление с внутренней работой — это начало извращения собственной природы. Оно обязательно затронет или разум или дух, а скорее, и то, и другое.
Примерно то же самое происходит и с образом города. В этом круге Флоренция впервые упоминается в тексте «Комедии». Данте часто помещает в ад своих личных врагов, как, впрочем, и тех, кого он ценил. Он называет некоторых флорентийцев, которых считал «достойными людьми», людьми, склонными к доброте, и хотя позже он находит их в очередных кругах ада, но не из-за вражды к ним, а из-за того, что они оказались причастны к его страданиям. Здесь «обжора» Чакко, с которым говорит Данте, обвиняет Флоренцию в ненависти и зависти. И если в начале своей речи он вспоминает Флоренцию с некоторым сожалением, то к концу изрекает пророчество, в котором остаются только «гордыня, зависть, алчность».
Цербер и обжоры — признаки участи Флоренции. Стремление к роскоши превратилось в обжорство, и теперь город поплатится за это. Когда-то он был един, а теперь разделен и обособлен, и каждая его часть враждебна другой. Об адском дожде, беспрестанно поливающем обжор в этом круге, Данте говорит: «Он правил не менял, не обновился, // Пока я был там» 2 (VI, 9). Этот круг удивляет Данте только двумя вещами: во-первых, неизменностью мучений, а во-вторых, тем, что, оказывается, существуют и другие грехи еще похуже, например, утрата благородства и сострадания. В этих первых кругах Данте очень чувствителен и постоянно подчеркивает это, во всяком случае, до тех пор, пока не видит драки гневливых, скупцов и транжир в грязи Стигийского болота. Но чувствительность этих первых кругов постепенно сменяется нарастающим чувством вины, чему способствует рост милосердия в душе поэта. Именно когда Данте освободился от отдельных своих грехов, он оказался наиболее открыт для упреков Беатриче. Так или иначе, но отсутствие милосердия на Пути Утверждения, скорее всего, поразит наши умы, но считать ли это грехом или очищением, зависит только от нас самих.
Если мы потворствуем нашей собственной luxuria, возникает злобная обида на любую luxuria, которой наслаждаются другие — сначала из-за того, что она не похожа на нашу, а потом как раз наоборот из-за того, что она такая же. Скупцы и транжиры в этом круге колотят друг друга с криками: «Зачем копить?» и «Зачем транжирить?». Неудивительно, что страж этого круга — Плутос — древний бог богатства, «вздувшийся от злобы», взывающий к сатане. Среди населяющих этот круг душ Данте никого не узнает, да и Вергилий не склонен задерживаться здесь. Он коротко комментирует происходящее:
92
В «Пире» Данте использует термин sollagia для обозначения простого эротического удовольствия.