– Просто скажите, – прошептала я. – Будьте честны со мной. Я знаю, что вы мне ничем не обязаны, но вы вообще планировали говорить обо мне с губернатором? Писать прошение о помиловании? Мне просто нужно знать. Извините, что спрашиваю, но просто… мне просто нужно это знать.
– То, что я сижу здесь, перед тобой, уже является ответом.
– Да? Я уже не уверена, – сказала я. – Вы вообще намеревались хоть что-то писать?
Диксон опять отказалась отвечать, но не смогла отвести от меня взгляда. Она впитывала мое дыхание, мои слова, мое присутствие, и на мгновение я четко вспомнила, как она вела себя на нашей первой встрече много лет назад, когда решительно положила передо мной снимок человека-тени, избитого, пластилинового. Только тогда Марлин отказалась отвести взгляд от моего лица. Она просто впилась в меня взглядом, поджала губы, и вокруг ее рта собрались морщинки, как на завязанном по центру пластиковом пакете из бакалейной. Ее глаза были озерами безумия, структурированного, контролируемого и сфокусированного ровно настолько, чтобы оно никогда не хлынуло наружу.
– Возможно… – снова заговорила я и замолчала. – Возможно, вы сожалеете, что я…
Но я остановилась на этом. Не нужно было ей слышать этого от меня. Я и так отняла у нее две из ее жизней. Третья игла, третий укол… нет, это для меня.
– Ничего, – сказала я наконец.
Марлин кивнула несколько раз и посмотрела на серебряную решетку у себя над головой.
Вместо ответа она положила трубку на стол и взяла в руку оставшиеся снимки. Собрав их все вместе, поставила их на попа, постучала ими по столу (громкие выстрелы слышались через трубку прямо у меня в ухе), выровняла их и сунула в карман пиджака.
– Я думаю, у нас есть все для твоего прошения, Ноа, – сказала она. – Свяжусь с тобой через пару дней.
Незачем было говорить о чем-либо еще. Как я уже сказала, это я спустила курок. Это я оборвала жизнь Сары. Это я оборвала жизнь Персефоны. И в конце концов, разве не за это меня осудили?
– Как я могу передать мои записки Оливеру? – спросила я под конец, зная, что они могут так и не попасть к нему. Когда я начинала писать их, я вообще не рассчитывала на то, что у них когда-нибудь найдется читатель.
– Можешь отослать их мне, а я перешлю ему, – сказала Марлин.
Мысли иногда достигают тех, для кого они предназначены, сколько бы веревочке ни виться. Это была единственная соломинка надежды, за которую я и цеплялась.
Диксон повесила трубку таким жестом, словно надевала золотое кольцо на палец, стараясь не клацнуть металлом по пластику. Потом она взяла в руку свой кожаный портфель и вышла прочь. Больше я ничего не слышала ни о Марлин Диксон, ни о «Матерях против смертной казни».
Глава 32
Я должна сделать заказ для своего последнего ужина. Моего последнего ужина. Моего последнего ужина. Моего последнего ужина. Не важно, как я на это смотрю, как произношу, как выделяю любимые звуки, – звучат эти слова почти по-библейски. Не так ли?
Я думаю о цыпленке под пармезаном, о толстой отбивной по-ньюйоркски (среднепрожаренной) или об обеде из трех блюд от Le Bec Fin[33]. Да, если система работает так, как должно – действительно предоставляет нам последний ужин, – то я попрошу кого-нибудь доставить мне его из центра Филадельфии. В конце концов, разве не поэтому мы сорим деньгами в дорогих ресторанах? Мы хотим получить удовольствие, несмотря на то, что приготовить пищу, которую мы едим, стоит не больше, чем запечь упаковку куриных ножек из ближайшего магазина. Мы отмечаем различные события в дорогих ресторанах, мы знакомим там друзей, будущих супругов, родителей… Мы делаем в них предложения, мы разводимся в них. Мы сообщаем в них миру о своей беременности. Но мы не заказываем в них свой последний ужин. Я хочу сказать – посещали бы мы эти рестораны для особых случаев, если б знали, что это наш последний ужин? Конечно. Мы не стали бы тратить время в «Макдоналдсах» или «Кей-эф-си», мы прямиком бы пошли в «Стивен Старр» или «Гордон Рэмси» и пили бы чай в «Плаза».
Значит, все в порядке. Филадельфия – город, где я встретила Марлин и Сару. Филадельфия гордится Колоколом свободы и Залом независимости, а также имеет такой уровень преступности, о котором всем здесь следует знать. Филадельфия гордится Le Bec Fin, так что, сколько бы это ни стоило, они получат кое-какую рекламу благодаря моему заказу. Прямо как если б я пожелала отметить в этом ресторане вместе с матерью окончание колледжа, свадьбу или беременность, я под конец отпраздную и это событие – и так попрощаюсь с ней.
Я думаю начать с эскарго[34] «Персийяд». Я никогда не пробовала эскарго. Честно говоря, я думаю, что выбрала их потому, что хочу услышать, как кто-нибудь будет коверкать это название. Шериф говорит эс-кар-гот, прямо как деревенщина из Арканзаса. Моя новая соседка никогда о таком и не слышала и предпочитает избегать этого предмета разговора. Она предполагает заказать походный «торт» и бургер. Эта женщина любила жить в палатке. Увы, именно в палатке она убила своего мужа и его любовницу, но я отклоняюсь от темы. Затем я перейду к беф-борделэз с хрустящей картошкой под сладким сливовым соусом, с листовой горчицей и васаби. Произношение этого заказа потребует некоторого времени, но я наслажусь каждым моментом. И конечно, я закончу ужин трио сорбетов. Если б нам еще позволяли выпить вина во время нашей последней трапезы…