– А она что говорила?
– Что это всего-навсего мелкие технические сложности. Что она снова найдёт меня и заставит пойти к алтарю, как заставила уже один раз. И, знаешь, она сделала бы это. В таких делах она могла проявлять удивительную энергию.
Джесси приподнялась на локте и посмотрела на меня.
– Мне очень жаль, Джон, что её нет здесь с тобой.
– Всё в порядке, – ответил я. – Я просто время от времени скучаю по моей жене, только и всего.
– Я понимаю. Я тоже иногда скучаю по своему мужу.
Моему удивлению не было предела:
– Если я не ошибаюсь, ты говорила, что он бросил тебя ради молодой женщины, а потом отравился какой-то рыбной дрянью.
– Все так. И то, что ему пришлось выблевать свои кишки, тоже было совершенно заслуженно, – сказала Джесси. – Мне не хватает не мужчины, а ощущения, что я имею мужа. Хорошо иметь кого-то, с кем тебе судьбой – доброй ли, злой ли – предписано быть вместе. Хорошо быть замужем.
– Хорошо быть женатым, – согласился я. Джесси повернулась на бок, прижалась ко мне всем телом и положила руку на мою грудь.
– Конечно, это тоже хорошо. С тех пор как я делала такое, прошло немало времени.
– Лёжа на полу?
Теперь уже она постучала пальцем меня по голове.
– Нет. Ну ладно, пусть будет «да». Но если точнее – лежать бок о бок после секса. Или, если ещё точнее, вообще заниматься сексом. Тебе, конечно, совершенно не интересно, сколько времени прошло с тех пор, как я им занималась в последний раз.
– Ещё как интересно.
– Врёшь, ублюдок. Восемь лет.
– Неудивительно, что ты завалила меня на пол, как только увидела.
Я не смог удержаться и не съязвить.
– Ты заслужил это право. Так уж получилось, что ты занял очень удобную позицию.
– Позиция – это самое главное, мать постоянно говорила мне об этом.
– У тебя была странная мать, – сказала Джесси. – Эй, Сука, который час?
– Что?! – изумился я.
– Я говорю с голосом, который звучит в моей голове, – пояснила она.
– Хорошее имя ты ему придумала.
– А как ты назвал свой?
– Задница.
Джесси кивнула.
– Тоже звучит неплохо. Ладно, Сука говорит мне, что сейчас четыре часа дня с небольшим. У нас остаётся ещё два часа до обеда. Соображаешь, что это означает?
– Не знаю, не знаю. Хотя мне кажется, что четыре раза – предел для меня, даже такого молодого и суперусовершенствованного.
– Не волнуйся так сильно. Это означает, что у нас с тобой есть время немножко вздремнуть.
– Взять одеяло?
– Не прикидывайся дурачком. То, что я занималась сексом на ковре, вовсе не значит, что я хочу спать на нём. У тебя есть свободная койка, воспользуюсь ею.
– Ты хочешь сказать, что мне придётся вздремнуть в одиночку?
– Напомни мне составить тебе компанию, когда я проснусь.
Я напомнил. Она с готовностью составила мне компанию.
– Чёрт побери! – воскликнул Томас, подойдя к столу с подносом, настолько загруженным едой, что мне было удивительно, каким образом он все это тащит. – По-моему, мы все стали чересчур красивыми?
Это была совершенная правда. Все «Старые пердуны» выглядели на удивление хорошо. Если бы Томас, Гарри и Алан захотели пойти в фотомодели, агентства устроили бы за них хорошую драку. Из нас четверых я определённо мог бы считаться гадким утёнком, но и я… был красавцем. Что касается женщин, то Джесси имела ошеломляющую внешность, Сьюзен выглядела ещё лучше, а Мэгги так вообще превратилась в настоящую богиню. Она сделалась так прекрасна, что глаза с трудом это выносили.
Вообще-то мне было больно смотреть на всех нас. Это была хорошая щемящая боль, порождённая благоговением или чем-то в этом роде. Все мы несколько минут сидели молча, разглядывая друг друга. И не только мы. Окинув взглядом огромный зал, я не увидел ни одного некрасивого человека. Это было изумительно и почему-то вызывало тревогу.
– Нет, это невозможно, – внезапно обратился ко мне Гарри. – Я тоже смотрю, смотрю вокруг. Чёрт возьми, ведь просто не может быть, чтобы все эти люди в своей первой молодости выглядели такими же красивыми, как сейчас.
– Не переваливайте свои комплексы на других, Гарри, – ответил Томас. – Что касается меня, то я точно знаю, что меня сделали куда менее привлекательным, чем я был в годы зелёной юности.
– Зато ваш цвет сейчас точь-в-точь соответствует зелёной юности, – не остался в долгу Гарри. – И даже если мы исключим нашего Фому неверующего… *[5]
– Сейчас вернусь к себе, встану перед зеркалом и буду плакать, – перебил его Томас.
– Всё равно не может быть, чтобы все возродились в своём прежнем виде. Могу вас уверить, что я в двадцать лет не был настолько хорош. Я был жирным. Имел множество прыщей. И уже начинал лысеть.
– Перестаньте, – потребовала Сьюзен. – Вы меня нервируете.
– И я хочу попытаться что-нибудь съесть, – подхватил Томас.
– Теперь, когда я выгляжу так, – Гарри взмахнул в воздухе рукой и указал на своё тело, как будто представлял новейшее техническое изделие, – я могу над собой посмеяться. Но должен сказать, что, новый, я имею очень мало общего со мной старым.
– Только не говорите, что вас это беспокоит, – усмехнулся Алан.
– Есть немного, – сознался Гарри. – Хотя результат мне нравится. Но когда кто-то дарит мне лошадь, я внимательно смотрю её зубы. Почему мы настолько красивы?
– Хорошие гены, – сказал Алан.
– Несомненно, – согласился Гарри. – Но чьи? Наши? Или чего-то, выращенного ими в каких-то своих лабораториях?
– Мы все сейчас стали такими, что лучше некуда, – сказала Джесси. – Я уже говорила Джону, что это тело совершеннее, чем когда-нибудь было моё настоящее.
– Я тоже так выражаюсь, – как всегда, неожиданно для всех вмешалась Мэгги. – Я говорю: «моё настоящее тело», когда имею в виду старое. Получается, что это тело никак не превратится для меня в настоящее.
– Оно вполне настоящее, сестричка, – откликнулась Сьюзен. – Если тебе захочется пописать, это сможет сделать только оно. Я это уже усвоила.
– И это я слышу от той самой женщины, которая бранила меня за излишнюю откровенность! – возмутился Томас.
5
Томас – англоязычная форма древнееврейского имени Фома. Фома неверующий – один из двенадцати апостолов, не поверивший в воскресение Христа до тех пор, пока не прикоснулся к ранам.