– А ты, оказывается, философ, – мечет он молнии недоверия из острого прищура. – Вот только философия твоя с душком. Тебе не кажется?
– Не кажется, товарищ полковник, – чувствую, что начинаю злиться, притом по-настоящему. – Она у меня осталась со времен Афгана, когда нас посылали в самое пекло. Чтобы таскать каштаны из огня тем, кто штаны в канцеляриях укрепрайонов тер да барахло контейнерами в Союз слал.
– Ну-ну, не заводись… – с тайным удовлетворением останавливает меня полковник. – Сейчас не про то разговор. А вот радиомаяк… гм… тут, пожалуй, ты прав. Но доложить обязан был!
– Виноват, товарищ полковник! Больше не повторится, – вскакиваю, грудь колесом, в глазах полыхает служебное рвение.
– Сядь… – морщится он, и в уголках его узких твердых губ опять начинает прорастать подозрение.
Я тревожусь: не переиграл ли? Но тут же успокаиваюсь – похоже, моя версия ему очень даже по душе.
Я забросил крючок с самой что ни есть ординарной наживкой, и он (?!) клюнул. Для боевого диверсантаразведчика упоминание о штабных шаркунах всегда как гвоздь в заднее место. А полковник во время афганской войны, судя по всему, не отсиживался в комфортном местечке с кондиционерами, ванной и девочками.
– Капитан Левада! – Его голос – отрывистый, командирский – заставил мое сердце сжаться в комок. – Завтра ты отбываешь на новое место службы. Твои вещи уже здесь, – предупредил он мой вопрос, готовый, вопреки Уставу, вклиниться в словесный начальственный поток, – так что прощание с сослуживцами отменяется.
– Есть… – бормочу с искренней тоской и недоуменно вопрошаю взглядом: куда это нелегкая меня опять понесет?
– Вечером я все объясню. – Полковник смотрит на часы. – Сейчас недосуг. Пока сиди в гостинице. Особый отдел к тебе претензий уже не имеет. За проявленное мужество на контрольном пункте ты представлен к награде. Все. Свободен…
Свободен? Ой ли…
Почему-то неприятно засосало под ложечкой, и я решил: да пропади оно все пропадом, пойду сейчас стаканчик опрокину (спасибо заведующей офицерской столовой, бабе бальзаковского возраста и с понятием, выручившей меня намедни бутылочкой "Столичной"). К вечеру отосплюсь.
Киллер
Я и не подозревал, что позади тюрьмы, за высоким бетонным забором, находится настоящий спортивный городок с набором всевозможных снарядов для полноценных тренировок.
Конечно, это был обычный тюремный двор, оплетенный сверху паутиной из колючей проволоки, но хромированное великолепие тренажеров под навесами вдоль забора невольно вызывало ностальгию по безвозвратно ушедшей юности, густо сдобренной соленым потом бесконечных тренировок до изнеможения и похожих на смерч кумитэ.[6]
Во дворе, кроме меня, находились и другие заключенные. Их было человек десять. При моем появлении никто из них не выказал обычного для таких казенных заведений интереса; все проводили разминку, притом с таким тщанием и прилежанием, которые трудно встретить даже на тренировках выдающихся спортсменов.
Не побеспокоенный чужим вниманием, я отошел подальше от собратьев по несчастью и прислонился к стене, ответившей мне прохладой. Время было предобеденное, и солнце палило вовсю.
Я посмотрел вверх и невольно залюбовался аккуратными тучками, разбросанными по небу, словно раскрытые коробочки хлопчатника по лазурному полю.
– Мечтаешь?
Хриплый, будто простуженный голос мигом вернул меня к отнюдь не лазурной действительности. Рядом стоял человек лет под сорок, с плечами такой ширины, что ему мог бы позавидовать чемпион среди качков. Он был лыс.
– Напрасно. Тебе лучше кости немного поразмять. А то потом будет поздно.
– Когда это – потом?
– Тебе не объяснили? Тогда ясно… Значит, будешь Двенадцатым. Клевая кликуха. Счастливая.
– А почему Двенадцатый?
– Потому что нас здесь вместе с тобой всего одиннадцать.
– Тогда и вообще непонятно…
– Чудак, "вышку" на плечах носишь, а в голове – солома. Может, хочешь, чтобы тебя назвали Шестеркой?[7]
– Ну ты сказал…
– То-то… Давай знакомиться – Второй. Ни имен, ни фамилий, ни прежних кличек здесь не полагается. Ни нам, ни запертым здесь служивым. Секретная зона. Разведка.
– Откуда знаешь?
– Так ведь и мы не пальцем деланные. Кумекаем, что почем.
– И как вам здесь живется?
– Фартово, брат. Жратва от пуза, хавиру[8] сам видел, все как в лучших домах Парижа, почти каждый день на свежем воздухе джиманимся.[9]
– Короче говоря – курорт, – не удержавшись, съязвил я. – Только почему это у тебя на лице свежих швов больше, чем морщин?
– Да бьют, суки, – простодушно сказал лысый и, морщась, помассировал кисть руки. – Все амбалы, как на подбор. Тренированные. Для них кого-нибудь измочалить – плевое дело. Первому неделю назад филюшки проканителили,[10] лежит теперь на бойне,[11] с лепилами[12] базлает.
– А нам можно их…
– Мочить?
– Что-то в этом роде…
– Сколько душе угодно. Это дело даже поощряется.
– Каким образом?
– Бляху[13] хочешь получить? – коротко хохотнул Второй. – Или откинуться?[14] Не-ет, Двенадцатый, тут все мы и копыта отбросим. Отсюда нам ходу нет. Бзик[15] чересчур секретный. Но когда бодаешься[16] всерьез, без дураков, то почет и уважение обеспечены. Понимаешь, здешние пастухи[17] хотят, чтобы выпущенные отсюда мясники знали свое дело туго. А без натуральной сшибки какой из них потом толк?
– Значит, нам позволено все… А им?
– Ты что, и впрямь валет[18] или дуру гонишь?[19] Да они могут из нас бифштекс сварганить. Потому, браток, отмахивайся, сколько сил хватает. Иначе с отбитыми печенками ты здесь долго не задержишься. Отправят тебя… наверное, уже знаешь куда…
В этот день я так и не потренировался. А следовало бы – бессонные тюремные ночи, бесконечные допросы, а затем долгое, перепахивающее мозг, словно зубная боль, ожидание последнего часа подорвали мои силы и притупили реакцию.
И уже под вечер следующего дня я горько пожалел, что не прислушался к советам Второго…
Несмотря на мои робкие попытки возразить Десятому, который был среди "кукол" – оказывается, нас здесь так прозывали – вожаком или паханом, меня записали в "наряд", состоящий из двух смертников.
Бои обычно шли через день, но приближался очередной выпуск курсантов этой сверхзасекреченной спецшколы, и потому выпускники теперь дошлифовывали искусство уничтожения противника голыми руками, чтобы не ударить в грязь лицом перед высоким начальством, которое должно было приехать на выпускные экзамены.
Потом "кукол" стало катастрофически не хватать – курсанты, еще то зверье, словно с цепи сорвались, били наших смертным боем. Можно сказать, занимались зубрежкой вопросов к экзаменационным билетам. И конечно же мои возражения и ссылки на плохую физическую форму были сродни гласу вопиющего в пустыне.
Очередь есть очередь! – коротко отрубил Десятый, и я очутился на довольно приличном татами, окруженный гогочущими амбалами, избравшими своим ремеслом насильственную смерть.
Впрочем, я был с ними одного поля ягода.
Первым дрался Одиннадцатый, рослый, жилистый кавказец с холодными немигающими глазами и длинными обезьяньими ручищами. Как я узнал, все "куклы" были разбиты парами, лишь пахан был на подхвате – заменял какого-нибудь очередного, измочаленного до неподъемного состояния смертника.
Мне дали возможность осмотреться и привыкнуть к этим гладиаторским поединкам, для начала выпустив Одиннадцатого. И на том спасибо…
Бой длился недолго. Для меня это не оказалось сюрпризом – поединки тяжеловесов (а среди курсантов и "кукол" не было почти никого весом меньше девяноста килограммов) часто решает всего один удар.