— С радостью! С искренней радостью!
Пожони и Балинт были ровесниками, им было по сорок девять лет. Среднего роста, скорей худой, чем стройный, Пожони был узкоплеч. У него было продолговатое, худощавое, чисто выбритое лицо и овальной формы череп. Широко расставленные серые глаза взирали на мир с каким-то доброжелательным любопытством, но ястребиный нос, твердые губы и выдающийся подбородок как бы противоречили этому добродушному взгляду. В светлых, рыжеватого оттенка волосах лишь кое-где начинала проглядывать седина.
— С радостью! От всей души! И много уже имеется у вас сотрудников, товарищ Балинт?
Балинт пожал плечами, некоторое время медля с ответом:
— Тысяч двадцать пять — тридцать…
Пожони удивленно вскинул брови.
— Двадцать пять тысяч? — переспросил он. — Для начала вполне достаточно.
— Вернее, они у нас будут, а еще точнее, могут быть Пока же налицо только мы двое, руководители редакции. Остальных сотрудников еще нет.
Пожони не умел воспринимать подобных шуток. Он с изумлением поглядел на Балинта, провел левой рукой по длинным волосам, смочил языком пересохшую, немного припухлую нижнюю губу и рассеянно пробормотал:
— Ну конечно, разумеется…
Балинту сразу же пришло на ум, до чего много общих черт у кадровых военных и у профессиональных ученых Сейчас эта общность проявилась очень четко.
Ровно через шесть часов после того, как политуправление фронта дало указание организовать выпуск газеты на венгерском языке, майор Балинт с несколькими новыми сотрудниками выехал во Львов.
Там, в одном из замков князей Радзивиллов, редакции «Венгерской газеты» получила в свое пользование комнату. Впрочем, какое там комнату!.. Это был настоящий зал, где, по мнению Балинта, кроме редакции, могли разместиться и все двадцать пять тысяч будущих ее корреспондентов! Чтобы привлечь их к работе, в стационарные лагеря и сборные пункты военнопленных уже выехали двое владеющих венгерским языком советских политработников. В замке Радзивиллов пока жили пятеро: подполковник Давыденко, прибывший во Львов, чтобы договориться с начальством местной типографии и найти наборщиков, умеющих набирать иностранный текст, в данном случае венгерский, и четверо венгров: Габор Пожони, Петер Тольнаи, Геза Балинт и Анна Моцар, секретарь редакции.
Двадцать лет назад Анна Моцар служила учительницей в городской школе в Дьёре. Ее старший брат, Миклош Моцар, погиб в 1919 году смертью героя в битве под Сольноком. Анне в то время исполнилось двенадцать лет. Хотя девочка очень мало видела своего брата, который с 1914 по 1918 год непрерывно находился на различных фронтах, именно он, геройски погибший Миклош Моцар, предопределил ее путь.
Осенью 1932 года, после процесса над Шаллаи — Фюрстом[48] и их казни, Анна была арестована за распространение коммунистической литературы. В полиции молодую девушку подвергли жестоким пыткам. Она смело вела себя перед судом, где прокурор обрушил на нее обвинение в измене родине и шпионаже. Анну приговорили к шести с половиной годам каторги.
Когда она вышла из Марианостры[49], ей было всего тридцать два года, но ее густые, по-мальчишески коротко остриженные волосы очень быстро поседели. Стройная, хрупкая, с тихим голосом, Анна казалась неутомимой и была настоящим мастером на все руки. В тюрьме она выучилась множеству ремесел. Сначала ее определили в белошвейный цех, однако, кроме ремесла белошвейки, Анне удалось освоить еще несколько профессий: слесаря, столяра, даже сапожника. Она хорошо научилась тачать и латать обувь. Когда от нее требовали сделать что-то такое, чего она не умела, Анна обычно говорила:
— Я же ведь сапожник!
В редакции она ближе всех сдружилась с Петером Тольнаи, которого Балинт легко уговорил перейти в газету.
Подполковник Давыденко разыскал трех наборщиков-поляков, согласившихся работать с венгерским шрифтом, из стрыйского лагеря военнопленных прибыли во Львов два венгерских наборщика. Их тоже направили в замок Радзивиллов.
На темной поверхности дубовых стен зала повсюду торчали огромные крюки, вбитые в свое время солдатами немецкой комендантской роты, около двух лет стоявшей здесь постоем. Всю мебель из этого зала некий капитан, командир немецкой роты, отослал еще осенью 1941 года своей невесте в Ганновер. По мнению Пожони, оставшиеся гвозди и крюки делали зал вполне комфортабельным и уютным жильем для военного времени.
48
Руководители подпольной Коммунистической партии Венгрии Имре Шаллаи (1897–1932) и Шандор Фюрст (1903–1932) были незаконно осуждены в порядке так называемого «ускоренного судопроизводства» и казнены по приговору хортистского трибунала.
49
Марианостра — женская тюрьма в одноименном селе на севере Венгрии с особо строгим режимом, где при Хорти отбывали заключение осужденные коммунистки.