На двери чердака, который ведет в дом Банни, висит дешевый замок. Найлз берет у меня ломик и сбивает замок одним ударом. Шум привлекает внимание Банни, тот вмиг прекращает непристойно ругаться с Айком и замолкает. Зато Айк начинает орать с удвоенной силой, чтобы заглушить производимый нами шум.
— Сейчас я вызову наряд полицейских, Банни. Они обыщут весь твой дом сверху донизу, слышишь, жирный боров?
— Скорей, — говорит мне Найлз. — Мы должны попасть на третий этаж раньше Банни.
Найлз пулей мчится вниз по лестнице, я с трудом поспеваю за ним. Подстегивает адреналин, который железы выбрасывают в кровь в огромных количествах, едва меня охватывает ужас от осознания опасности. Мысль о противоправности наших действий с опозданием мелькает у меня в голове, когда я вижу, как Найлз плечом налегает на голубую дверь. Дверь не поддается, он вышибает ее, сорвав с петель, и влетает в комнату. Он легко, словно ребенка, подхватывает на руки худого, как скелет, человека и говорит:
— Предупреждал же я, что сосанье болтов не доведет тебя до добра, Тревор По.
— Мой герой, — слышу я ответные слова Тревора, который на Тревора совсем не похож, но голос остался прежним, и я узнал бы его из миллиона голосов.
Раздается звук тяжелых шагов, они приближаются вверх по лестнице.
— Задержи его, Жаба! — бросает Найлз на бегу, выскакивая из комнаты с Тревором на руках.
Моя позиция наверху лестницы мне кажется удачной. Когда Банни достигает третьего этажа, я обращаюсь с молитвой к ветхозаветному Богу, наделившему Давида силой, которая позволила ему победить филистимлянского великана Голиафа. Прошу я у Бога и той силы, которая позволила ослепшему Самсону обрушить потолок на голову Далилы и ее соплеменников.
Банни смотрит вверх и видит меня.
— Считай, что ты труп, парень, — говорит он. — Кто ты такой, сукин сын?
Бывший игрок «Рэйдерз» не спеша, печатая шаг, надвигается на меня — правда, с некоторой осторожностью: в руках у меня железный ломик, и держу его я с решительным видом, явно намереваясь пустить в дело. На вопрос Банни я кричу неожиданно для себя:
— Я Горацио у моста, и ты, жирный сукин сын, не пройдешь!
— Ты просто чокнутый, — говорит Банни, продвигаясь вперед. — Как тебя зовут?
— Горацио у моста! — снова ору я.
Казалось бы, этот эпизод из детства давным-давно позабыт. Когда я был маленьким, отец перед сном читал нам с братом стихи. Стив обожал балладу «Горацио у моста» Томаса Бабингтона Маколея,[102] мы даже заучили куски из нее наизусть. И вот эти строки всплывают у меня в памяти, когда великан приближается ко мне. Я начинаю декламировать, срывая голос, и он останавливается на лестнице. От растерянности я выкрикиваю строку за строкой в этом ужасном доме, населенном умирающими людьми. Краем глаза я замечаю, что некоторые из них выползли из своих комнат и наблюдают за разыгрывающейся драмой. Как одержимый, я декламирую:
Я пожалел, что не запомнил поэму целиком, но это уже не имеет никакого значения, потому что в этот момент Банни предпринимает атаку. Его ошибка заключается в том, что он пытается свалить меня, ухватившись ручищами за мои ноги. Для этого ему приходится задрать лицо, и я наношу ему быстрый удар по правой скуле. Удар оказывается таким сильным, что мы оба этого не ожидали. Банни пятится назад, правая сторона его лица залита кровью, он хватается за перила, чтобы не упасть. Перила ломаются под тяжестью его тела, и он падает в лестничный колодец.
Это все, что успевает заметить отважный Горацио, потому что он пускается наутек. Даже удивительно, какую скорость я способен развить в такой ситуации. Я слышу, как Тендерлойн оглашают сирены полицейских машин, подъезжающих с разных сторон. В «Дельмонико» слетаю по лестнице, как будто у меня за спиной выросли крылья. Я чувствую себя неуловимым. Мюррей ждет меня, Молли уже открыла дверцу, и я прыгаю в машину. Дверь захлопывается, водитель жмет на газ, и мы мчимся от «Дельмонико» в клинику на Калифорния-стрит, Шеба уже предупредила врачей о прибытии Тревора. Найлз всю дорогу держит Тревора на руках, его завернули в теплое одеяло. Шеба, плача, не выпускает руки брата. Я обнимаю Тревора, целую в щеку, говорить после пережитого нет сил.
102
Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) — английский государственный деятель, историк, поэт и прозаик Викторианской эпохи.