Это воспоминание повлекло за собой другое — о прозвучавшей на церемонии вручения дипломов речи, в которой медики сравнивались с художниками. Благодаря своей памяти, особенно безупречной в тех случаях, когда речь шла о медицине или живописи, Жан запомнил наизусть целые отрывки. Как, например, вот этот: «Медицина — это наука на службе художника. Для того чтобы распознать болезнь, врач должен, подобно художнику, который различает сотни оттенков красок, различать мельчайшие оттенки цвета кожного покрова и слизистых оболочек, энатем, экзантем[6], всевозможных высыпаний. Любая кожная патология — повод внимательно наблюдать за цветом и оттенками, и порой опытному практику удается после первого же осмотра больного поставить диагноз, подобно тому, как опытному художнику достаточно одного взгляда на полотно, чтобы узнать на изображенном пейзаже небо Прованса или Нормандии. Работа художника, так же как и медика, служит благим целям: один исцеляет, другой создает прекрасные творения, радующие глаз».
Сравнение с художником нравилось ему больше, чем другое — с инженером, хотя оно и лучше подходило для нынешней эпохи, когда индустриальный прогресс не просто шел полным ходом, а мчался галопом. Это сравнение появилось в одном журнале, автор его написал: «В эпоху пара и электричества, в современном демократическом обществе существуют два особых привилегированных класса, я бы даже сказал, две аристократии: медики и инженеры. Инженер отвечает за использование природных ресурсов нашей планеты, за движение капитала, за его использование и приумножение путем минимизации убытков, что достигается за счет производства качественной продукции. Врач поддерживает порядок в механизме человеческого тела и предохраняет его от чрезмерного износа». Жан находил эту аналогию довольно мрачной, поскольку она приравнивала человека к машине, то есть, по сути, к одному из видов продукции для продажи, к товару. В конце концов, он стал медиком не для того, чтобы чинить какие-то там «механизмы»! Это мнение разделяло и большинство его собратьев, понимавших, что слепое преклонение перед техническим прогрессом способно привести к величайшим разрушениям.
— Ты идешь?
В голосе Сибиллы явственно ощущалось нетерпение.
Вот болван, за всеми этими воспоминаниями он совершенно о ней забыл! Как он мог забыть о самом главном? Жан поднялся.
Его собственные надежды еще не умерли. Что же касается социальной справедливости, о которой упоминал Марсель Террас в своем письме, разве он, Жан, не проводил целые дни в своем врачебном кабинете, полностью посвящая себя излечению тел и душ пациентов, а по ночам не карабкался по крутым лестницам на верхние этажи доходных домов к больным, находящимся на грани нищеты, с которых он далеко не всегда мог заставить себя потребовать плату? Так же как и сам Марсель, объезжавший прованские деревни в своей крошечной двуколке и лечащий невежественных крестьян, которые расплачивались с ним дарами своих курятников и огородов… И это еще не самое страшное — если вспомнить недавнюю историю с найденным в респектабельном буржуазном доме трупом, изображающим центральную фигуру в мрачной пародии на картину «Завтрак на траве»…
Кто мог совершить подобную вещь? Один человек? Маловероятно, если учесть, насколько сложно похитить труп с кладбища такого города, как Экс-ан-Прованс. Это потребовало бы участия целой группы людей, не говоря уже о некоторых предварительных усилиях — получении информации из морга, тайном похищении трупа, перевозке его в дом, несомненно присмотренный заранее… К тому же нужно было раздобыть два манекена, одеть их в мужские костюмы, намалевать декорацию — картину с купающейся в пруду женщиной…
В общем, случай как раз для Жерара и его доктора Бланша, заключил Жан, заходя в спальню и с удовольствием замечая, что Сибилла оставила две зажженные свечи на камине, отражающиеся в зеркале. Ему не нравилось заниматься любовью в полной темноте. Видимо, так проявлялась в нем натура художника, пусть и несостоявшегося: в любых обстоятельствах он должен был прежде всего видеть происходящее.
Глава 6
Первые признаки беспокойства Жан ощутил на Драконьей улице — в том месте, где некогда располагались зерновые склады аббатства Сен-Жермен, в XV веке превращенные в нечто среднее между приютом и тюрьмой для бедняков, больных сифилисом. Парижский парламент издал указ, запрещающий им появляться на улицах города — под угрозой виселицы! Однако внезапный дискомфорт в области солнечного сплетения не имел ничего общего с близостью этого карантинного заведения былых времен. Происхождение душевной тревоги становилось очевидным для Жана по мере того, как он взбирался по узкой витой лестнице: он совсем забыл о просьбе рыжеволосого парнишки помочь в поисках его сестры. Как бишь ее зовут? Одетта? Он всегда плохо запоминал имена… Полина, наконец вспомнил Жан. Полина, больше известная как Полетта. Но он не сдержал обещания, данного мальчику, чей умный и серьезный вид не мог скрыть глубокой тревоги. Анж Мопен. Как теперь посмотреть ему в глаза? Жану оставалось лишь надеяться, что девушка вернулась сама — как будто это могло оправдать его забывчивость.