— Сколько у нас времени в запасе? — отрывисто спросил Жерар.
— В лучшем случае несколько дней.
Они принялись обсуждать, кого и что следует проверить в первую очередь (надеясь в то же время, что и полиция со своей стороны предпримет те или иные шаги), в таком порядке: Обскура — поскольку она была наиболее подозрительной фигурой во всей этой истории; ее подруга Миньона, которая сможет вывести на ее след, если взяться за нее как следует; мамаша Брабант — она-то уж точно сможет рассказать что-нибудь доселе неизвестное о своей бывшей «пансионерке», а может статься, и о ее клиенте, любителе живописи; профессиональные фотографы и продавцы фотокамер; художники, бывшие ученики Тома Кутюра, которые часто встречались с Мане… Последние, может статься, и не сообщат ничего особенно ценного, но даже такие крошечные шансы нельзя упускать…
Жерар с необыкновенной дотошностью выпытывал у Жана мельчайшие подробности этой истории, побуждая его вспоминать все следы, которые могли привести их к цели. Решимость Жерара, его вера в удачу оказались заразительны и укрепили мужество Жана. Отправляясь к своему другу, он совсем не ожидал встретить в нем такую моральную силу. Вне сомнения, именно она помогала Жерару, когда он изучал медицину без чьей-либо помощи или какой-либо поддержки, а также во время недавнего плавания к берегам Ньюфаундленда, в которое он отправился, не имея другой возможности заработать на жизнь, — в то время как он, Жан Корбель, всегда мог рассчитывать на поддержку отца. Под доброжелательной наружностью гиганта таилась несгибаемая воля, помогающая добиваться целей. Получение нынешней должности в клинике доктора Бланша было тому доказательством… А что, если он по-прежнему стремится заполучить Сибиллу?
Жан продолжал с некоторой горечью размышлять об этом, уже покинув клинику и идя по улице в поисках фиакра. Но в то же время он понимал, что главное сейчас — найти Сибиллу, пока она еще жива, и что шансов на это не так уж много.
Глава 25
Черная ткань образовывала над его головой плотный покров, и внутреннее пространство понемногу заполнялось выдыхаемым им воздухом. Прислушиваясь к своим регулярным вдохам и выдохам и ощущая, как становится теплее, он чувствовал себя умиротворенным. Оказаться в этом импровизированном убежище означало вплотную приблизиться к условиям существования и своим ощущениям in utero[14], когда он еще не знал никакого иного бытия вне материнского чрева. Потерянный рай, где не было никаких стеснений, принуждений и невзгод, которых оказалось так много в дольнем мире… Эдем, в котором дух мог беспрепятственно бродить в свое удовольствие и возводить всевозможные ментальные конструкции… Отнятый Эдем, в котором отсутствие материи и материалов означало отсутствие границ.
Разве что воображению порой могли потребоваться и некие преграды — с тем, чтобы их преодолевать. Каково было состояние его сознания в тот предначальный период внутриутробной жизни? Лишенное как познаний, так и ограничений, могло ли оно, это сознание, вообще быть? Что до него, он никогда в этом не сомневался. Иначе как объяснить индивидуальные различия, возникающие в глубине этого общего для всех замкнутого мира, этого внутриутробного братства? Заметные с самого раннего возраста у существ, растущих в почти одинаковых условиях?
После рождения воспоминания об этой предшествующей жизни исчезают — для того, чтобы по контрасту с ней земное существование не показалось совершенно невыносимым. Такое стирание пренатальной памяти происходит у всех — но он стал исключением. Отсюда и жизненно важная для него потребность регулярно прятаться под плотным черным покрывалом, чтобы воссоздать иллюзию предначальной жизни.
Однако эта иллюзия была непрочной и требовала усилий воображения. Невозможно было вновь испытать ощущение бесконечно длящегося плавания, которое некогда создавалось из-за окружающей со всех сторон амниотической жидкости. Однако сейчас у него было и преимущество: зрение, которое открывало ему новые горизонты, но в то же время, из-за присущих окружающей реальности границ, тесно их сближало. Его поле зрения под темным покрывалом было предельно ограничено, буквально сдавлено физически. Объектив камеры словно бы материализовывал перед ним его очередную ментальную конструкцию. В таких условиях, тщательно продуманных и подготовленных заранее, уже ничто не могло его потревожить.