Нос ее – башня Ливана!Ланиты ее – половинки граната.Рот – как земля Ханаана,И брови – как два корабельных каната.
Сосцы ее – юные серны,И груди – как две виноградные кисти,Глаза – золотые цистерны,Ресницы – как вечнозеленые листья.
Чрево – как ворох пшеницы,Обрамленный гирляндою лилий,Бедра – как две кобылицы,Кобылицы в кремовом мыле…
Кудри – как козы стадами,Зубы – как бритые овцы с приплодом,Шея – как столп со щитами,И пупок – как арбуз, помазанный медом!»
В свите хохот заглушенный. Улыбается Хирам.Соломон, совсем смущенный, говорит: «Пошелк чертям!Всё, что следует по счету, ты получишь за работу…Ты – лудильщик, а не медник, ты сапожник…Стыд и срам!»С бородою по колена, из толпы – пророк АбрамВыступает вдохновенно: «Ты виновен —не Хирам!Но не стоит волноваться, всякий может увлекаться:Ты писал и расскакался, как козуля по горам.«Песня песней» – это чудо! И бессилен здесьХирам.Что он делал? Вылил блюдо в дни, когда тыстроил храм…Но клянусь! В двадцатом веке по рожденииМессииМолодые человеки возродят твой стильв России…»
Суламифь открывает глаза,Соломон наклонился над нею:«Не волнуйся, моя бирюза!Я послал уж гонца к Амонею.Он хоть стар, но прилежен, как вол.Говорят, замечательный медник…А Хирам твой – бездарный оселИ при этом еще привередник!Будет статуя здесь – не проси —Через два или три новолунья…»И в ответ прошептала «Merci!»[5]Суламифь, молодая шалунья.
Диспут
Три курсистки сидели над «Саниным»,И одна, сухая как жердь,Простонала с лицом затуманенным:«Этот Санин прекрасен, как смерть…»
А другая, кубышка багровая,Поправляя двойные очки,Закричала: «Молчи, безголовая! —Эту книгу порвать бы в клочки…»
Только третья молчала внимательно,Розовел благородный овал,И глаза загорались мечтательно…Кто-то в дверь в этот миг постучал.
Это был вольнослушатель Анненский.Две курсистки вскочили: «Борис,Разрешите-ка диспут наш санинский!»Поклонился смущенный Парис,
Посмотрел он на третью внимательно.На взволнованно-нежный овал.Улыбнулся чему-то мечтательноИ в ответ… ничего не сказал.
Гармония
Направо в обрыве чернели стволыГигантских развесистых сосен,И был одуряющий запах смолы,Как зной неподвижный, несносен.
Зеленые искры светящих жуковНосились мистическим роем,И в городе дальнем ряды огоньковГорели вечерним покоем.
Под соснами было зловеще темно,И выпи аукали дружно.Не здесь ли в лесу бесконечно давноБыл Ивик убит безоружный?..
Шли люди – их лица закутала тьма,Но речи отчетливы были:«Вы знали ли Шляпкиных?» – «Как же, весьма, —Они у нас летом гостили».
– «Как ваша работа?» – «Идет, – ничего,Читаю Робе́рта Ове́на».– «Во вторник пойдем в семинар?» – «Для чего?»– «Орлов – референт». – «Непременно».
– «Что пишет Кадушкин?» – «Женился, здоров,И предан партийной работе».Молчанье. Затихла мелодия слов,И выпь рассмеялась в болоте.
Из «шмецких» воспоминаний
Посвящается А. Григорьеву
У берега моря кофейня. Как вкусен густойшоколад!Лиловая жирная дама глядит у воды на закат.
«Мадам, отодвиньтесь немножко! Подвиньтеваш грузный баркас.Вы задом заставили солнце, – а солнцепрекраснее вас…»
Сосед мой краснеет, как клюква, и смотритсконфуженно вбок.«Не бойся! Она не услышит: в ушах ее ватныйклочок».
По тихой веранде гуляет лишь ветер да пара щенят.Закатные волны вскипают, шипят и любовнозвенят.
Весь запад в пунцовых пионах, и тени играютс песком,А воздух вливается в ноздри тягучим парныммолоком.
«Михайлович, дай папироску!» Прекрасносидеть в темноте,Не думать и чувствовать тихо, как краски растутв высоте.
О, море верней валерьяна врачует от скорби и зла…Фонарщик зажег уже звезды, и грузная дама ушла…
Над самой водою далеко, как сонный, усталыйглазок,Садится в шипящее море цветной, огневой ободок.