«Эти вазы, милый Филя,Ионического стиля!»– «Брось, Петруша! Стиль дорийскийСлишком явно в них сквозит…»
Я взглянул: лицо у ФилиБыло пробкового стиля,А из галстука ПетрушиБил в глаза армейский стиль.
Северные сумерки
В небе полоски дешевых чернилСо сняты́м молоком вперемежку,Пес завалился в пустую тележкуИ спит. Дай, Господи, сил!
Черви на темных березах висятИ колышут устало хвостами.Мошки и тени дрожат над кустами.Как живописен вечерний мой сад!
Серым верблюдом стала изба.Стекла – как очи тифозного сфинкса.С видом с Марса упавшего принцаПот неприятия злобно стираю со лба…
Кто-то порывисто дышит в сарайную щель,Больная корова, а может быть, леший?Лужи блестят, как старцев-покойников плеши.Апрель? Неужели же это апрель?!
Вкруг огорода пьяный, беззубый забор.Там, где закат, узкая ниточка жёлчи.Страх всё растет, гигантский, дикий и волчий…В темной душе запутанный темный узор.
Умерли люди, скворцы и скоты.Воскреснут ли утром для криков и жвачки?Хочется стать у крыльца на карачкиИ завыть в глухонемые кусты…
Разбудишь деревню, молчи! ПрибегутС соломою в патлах из изб печенеги,Спросонья воткнут в тебя вилы с разбегаИ триста раз повернут…
Черным верблюдом стала изба.А в комнате пусто, а в комнате гулко.Но лампа разбудит все закоулки,И легче станет борьба.
Газетной бумагой закрою пропасть окна.Не буду смотреть на грязь небосвода!Извините меня, дорогая природа, —Сварю яиц, заварю толокна.
Рождение футуризма
Художник в парусиновых штанах,Однажды сев случайно на палитру,Вскочил и заметался впопыхах:«Где скипидар?! Давай – скорее вытру!»
Но, рассмотревши радужный каскад,Он в трансе творческой интуитивной дрожиИз парусины вырезал квадратИ… учредил салон «Ослиной кожи».
Трагедия
Я пришел к художнику Миноге —Он лежал на низенькой тахтеИ, задравши вверх босые ноги,Что-то мазал кистью на холсте.
Испугавшись, я спросил смущенно:«Что с тобой, maestro?[6] Болен? Пьян?»Но Минога гаркнул раздраженно,Гениально сплюнув на диван:
«Обыватель с заячьей душою!Я открыл в искусстве новый путь, —Я теперь пишу босой ногою…Всё, что было, – пошлость, ложь и муть.
Футуризм стал ясен всем прохожим.Дальше было некуда леветь…
Я нашел!» – и он, привстав над ложем,Ногу с кистью опустил, как плеть.
Подстеливши на пол покрывало,Я колено робко преклонилИ, косясь на лоб микрокефала,Умиленным шепотом спросил:
«О, Минога, друг мой, неужели? —Я себя ударил гулко в грудь. —Но, увы, чрез две иль три неделиНе состарится ль опять твой новый путь?»
И Минога тоном погребальнымПробурчал, вздыхая, как медведь:«Н-да-с… Извольте быть тут гениальным…Как же, к черту, дальше мне леветь?!»
Современный Петрарка
Говорите ль вы о Шелли иль о ценах на дрова,У меня, как в карусели, томно никнет головаИ под смокингом налево жжет такой глухойтоской,Словно вы мне сжали сердце теплой матовойрукой…
Я застенчив, как мимоза, осторожен, как газель,И намека, в скромной позе, жду уж целых пятьнедель.Ошибиться так нетрудно – черт вас, женщин,разберет.И глаза невольно тухнут, стынут пальцы,вянет рот.
Но влачится час за часом, мутный голод всёострей, —Так сто лет еще без мяса настоишься у дверей.Я нашел такое средство – больше ждать я не хочу:Нынче в семь, звеня браслетом, эти строки вамвручу…
Ваши пальцы будут эхом, если вздрогнут,и листокЗабелеет в рысьем мехе у упругих ваших ног, —Я богат, как двадцать Крезов, я блажен, как царьДавид,Я прощу всем рецензентам сорок тысяч их обид!
Если ж с миною кассирши вы решитесь молчавстатьИ вернете эти вирши с равнодушным баллом «5»,Я шутил! Шутил – и только, отвергаю сладкийплен…Ведь фантазия поэта – как испанский гобелен!
Пафос мой мгновенно скиснет, а стихи… пошлюв журнал,Где наборщик их оттиснет под статьею«Наш развал»,Почтальон через неделю принесет мне гонорар,И напьюсь я, как под праздник напиваетсяшвейцар!..