Михаил Решоткин
Мой Пьеро
Выскоблен мозг из гнилой скорлупы
И продавлен сквозь пальцы уличных стоков.
Мир, как всегда, был жесток,
Назвав этот вымысел глупым.
Брошенный вами пятак был смешной заплатой
На моих глазах, разорванных ужасом,
Ломаясь отблеском в талых лужах,
Ваш Пьеро танцевал за плату.
Но душа, одурев от духов кокоток,
Поскользнувшись, упала в снег расколотый,
И под топотом ног, как ударами молота,
Холод выковал шрамы хохота.
Сгорбившись скорбно под яркой вывеской,
Обещавшей солнце средь ночи,
Я понял: сегодня ослепший зодчий
Может и меня из терпения вывести.
Я встал, шатаясь, зубами лязгая
От наглой простуды, родившей город,
И сквозь обросшее веригами горло
Выдавил покрытую цвелью сказку:
«Стебли-корабли выростают за морем!
Ждала царевна своего любимого,
Глядя на кольцо с пятном рубина,
Песня сливалась с вещим маревом.
Белые чайки вдали мерещатся,
Белые крылья, несущие ветер,
Царевна прялку седую вертит,
А волны ищут крабов в щелях.
Камни расчесывают вяло пену,
Туманами стынут над морем напевы.
Год за годом ждет седая царевна,
Когда из-за моря вернется пленник…»
И вы, решив, что болью выцветшей
Я закрыл гниющую рану, Сказали:
«Солнце и вправду встанет!
Ну, будьте же милым рыцарем!».
И решив, что нашли слепого котенка,
Ищущего в слякоти теплое вымя,
Вы хотели нежность на что-нибудь новое выменять,
Чтоб стереть свой облик поденный.
Ваши руки теплы и ласковы,
А уста — орхидея в нелепой витрине,
Ну, так знайте — смех мой стынет,
Этим проклятьем давно я скован…
Тает снег, ногами размятый,
Кто поверит в глупый вымысел?
Завтра грубый метлою выметет
Труп Пьеро, набитый ватой.
Ваш пятак был смешною платой…
Но не бойтесь — из грязных клочьев
Ваш любимый ослепший зодчий
Выкроит ярче заплаты.
* * *
У вас елка, а у меня сердце выскребли
И посыпали затхлым мелом.
У вас елка, а я для вас только выскочка
В выкрике бессмысленно-смелом.
Вы зажгли огни, вы веселы
Простоквашу посыпав улыбками,
А я на вашей елке повесился,
Как вы вешаете золотую рыбку.
И высунув язык, распухший до боли,
И глаза, совсем рачьи,
Я мечтаю о вате, что ли,
В ней утопить свое сердце собачье.
У вас елка, но я плюю на вас,
Потому что я повесился,
На вас падают гнойные слюни,
И в них вам как-то тесно.
У вас елка, я это знаю,
Потому мое сердце и выскребли…
О, этот снег из ваты не тает
Даже в яркой искре моего Я.
Николай Еленев
В городском саду
Le roi est mort! Vive le roi!
Неправда! Умер король, воистину умер…
1
В оркестре причитывает гобой меланхолично
О звездах угасших шесть лет,
А сумерки съежились в клумбах, как птичка
В тесной и замкнутой клетке.
В оркестре кому-то грустно и скучно:
Оттого, что вовсе и не было звезд,
И старая баллада наизусть смычком изучена…
О, плачь и скули конский хвост!
Виолончели гудят, возмущаясь и хныча,
И топорщится скверно-сшитый фрак дирижера;
Меланхолично гобой о звездах причитывает:
Кому-то грустно и скучно от вечного вздора.
Музыка, музыка! А в газете вечерней красуется
Что японский микадо смертельно болен…
Бедный микадо! Кто споет тебе аллилуйю?
Наши сердца изжеваны сквозняками и молью.
Музыка, музыка! А на окраинах сифилис
Изгрыз, как ржавчина, плечики девочек,
И в глазенках их ночи и теми рассыпались
В тревоге, в предчувствии, в немочи.
Музыка! Музыка тянется вздохом усталости
К небу, откуда выпал вечер — подстреленный голубь;
Сердце изжевано, сердце неделя измяла,
И на ресницах паутины и пологи.
2
Мудрецы-книгочеи, шарлатаны-астрологи,
Скажите, почему же вечер плачет о смерти,
О смерти моей и микадо, о золоте
Моей юности, обуглившейся, как вертел,
В чаду недель, и годов, и десятилетий…
Мы бьемся. Мы путаемся в плену петель,
О, не нам перед тайной быть в ответе.
3
Мы сидим на скамеечке с моим другом,
Он уверяет, что мы — скаковые лошади,
Что нам дадут доппинга и мы вновь заскачем по кругу,
Но я не верю: скорей, мы — калоши…
На той же скамеечке в детстве, нет, в юности
Мы верили, что дни уготовлены для жатвы
Богатой и неустанной. А теперь хочется плюнуть,
Потому что сердце иссохло и сделалось ватным.
В том же саду, у той же скамеечки
Смеялся оркестр, вызванивал весны:
Когда это было, и было ль, книгочеи?..
А впрочем, нельзь задавать пустые вопросы…
Я сижу на скамеечке с чахоточным другом,
С увядшими розами в уставших сердцах…
И никогда, вероятно, радость не затрубит,
Опрокинув гигантскими крыльями страх.
Он носит печать на плечах ненавистных годин,
Я повторяю убор и слова многих тысяч;
Мы идем и не видим, а во рту гильотин
Наших сердец ничем не превысишь.
Он потерял свое имя, называясь поручик,
В болотах Полесья, в тюрьме и гостиных…
Наш жребий постыл и до одури скучен
Мотив окарины
[2]гнусавый и длинный.
И, умолкнув, жуем упреки и наше бессилье,
А оркестр причитывает о звездах и прочем,
Нам чуждо небо зацветающе-синее,
А трубы озлобленно над грустью хохочут.