— Вы настоящая поэтесса. Почему вы так мало пишете?
Ганна спокойно выслушала новую похвалу и, смущенно улыбнувшись, ответила:
— Я — лентяйка.
Вмешалась Биби:
— Дело не в этом, Саша. Ганна много работает. Утром сама занимается, вечером репетиции.
— Ну зачем же еще ут’ом? — удивился Вертинский. — Рразве ррепетиций недостаточно?
— Нет. Я ведь только недавно снова начала… Танцевать… Когда-то училась в Харбине, потом бросила. Теперь вот вспоминаю. Трудно. Приходится восстанавливать…
— Но у вас же хоррошо получается. Многие только из-за вас ходят…
Вертинский преувеличивал, давая такой пренебрежительный отзыв об оперетте. Труппа в Шанхае была сильная. Но он не любил там некоторых артистов, особенно премьера Купавина, обладавшего прекрасным баритоном и эффектной внешностью, и в таких случаях бывал несправедлив. Ганна ответила, как всегда именно то, что думала, без доморощенной дипломатии:
— Ну, это не так… Там есть хорошие артисты… Простак Толин, например. Соколовская — тоже… Другие.
Только на этом месте она заставила себя остановиться, чтоб не назвать Купавина. Она знала, что это будет неприятно Вертинскому. Острый момент был счастливо избегнут, и Вертинский вернулся к прежней теме:
— И все-таки вам надо писать, Ганна. И книжку нужно издать. Я вам дам название… — Вертинский на минуту задумался. — Вот, есть: «Le vin triste»[49]. Здо’ово я п’идумал, а?
Было что-то детски наивное в этом восхищении собственной выдумкой, но именно оно и вызывало сочувственный отклик: ведь книги еще не существовало, да и будет ли она? Хватит у Ганны стихов на сборник? Восхищение Вертинского было такое искреннее, что и Биби поддержала, и сама Ганна заинтересовалась. А Вертинский оживился и начал строить планы:
— У вас, наве’ное, денег нет на книгу. Я достану. Скажу кому-нибудь из купцов: пусть рраскошеливаются. Сколько надо, Биби, как ты думаешь?
— Понятия не имею, — с особым распевом на звуке «я» протянула Биби, улыбаясь. — Нашел кого спрашивать. Я сколько чулки стоят не знаю.
— Ничего. Выясним. С того места, куда я поставлю ногу, выйдет легион. Ну, не легион, так сто долла’ов.
Все засмеялись. Это опять был Вертинский, которого успел узнать Гога: артист до мозга костей, душа общества и центр любой компании, все время иронично играющий в им же самим придуманную игру, но, в отличие от плохих актеров, верящих в принятую на себя роль, а порой и не замечающих ее, все время остававшийся как бы и в стороне, давая тем самым понять, что это игра — не больше.
Еще некоторое время обсуждали вопрос о книжке, но так как никто ни на один конкретный вопрос ответить не мог, то разговор иссяк.
— Ну что же, почитай еще что-нибудь, Ганна, — заговорила Биби, меняя тему.
— Нет, нет. Я не умею. У меня нет ничего больше. Лучше ты…
— Биби, прочти Георгия Иванова. Последнее, — подсказал Вертинский.
Биби оживилась. Вертинский попал в точку: ей хотелось читать, и компания была подходящая.
— Хорошо, — сказала она, кладя мундштук с сигаретой на пепельницу.
Биби читала своим хрипловатым голосом, как всегда больше заботясь о музыкальности стиха, но не забывая и о смысле, и это делало ее чтение проникновенным и выразительным. Закончив, она взяла с пепельницы длинный мундштук с непогасшей еще сигаретой и сделала глубокую затяжку. При этом она почти закрыла глаза, и Гога, следивший за ней, подумал, что так, наверное, затягиваются наркоманы. Он был недалек от истины, потому что Биби случалось баловаться опиумом, особенно когда она оставалась вдвоем с Лидой Анкудиновой.
— Давайте прикончим коньяк, — заговорила, оторвавшись от сигареты, Биби. — Гога, что это вы там спрятались и голоса не подаете? А ну, придвигайтесь ближе! Вот, вот. Еще, еще. Где ваша рюмка?