ГЛАВА 11
В тот день Гога больше никуда не пошел — ему надо было прийти в себя. Он просто бродил по оживленным, бурлящим непонятной жизнью улицам делового района со спешащими, озабоченными, точно знающими, куда и зачем идут, людьми. Здесь было много иностранцев, так много, как, пожалуй, ни в одном районе города. И китайцы здесь были другие — одетые на иностранный лад, хорошо говорящие по-английски. Все эти люди так или иначе принадлежали к тому миру, который определяется столь часто повторяемым словом «бизнес», над точным смыслом которого Гоге, хотя он тоже много раз произносил его, никогда не приходилось задумываться и который теперь, когда пришло время соприкоснуться с ним, оказался таким малопонятным. А ведь именно от бизнеса в той или иной степени зависело все население города. Гога всматривался в лица встречных, стараясь понять, что они знают такое, что ему неведомо. Неужели все дело в том, чтоб разбираться в таблицах курса акций, ежедневно помещаемых на последних страницах иностранных газет, ценах на тюки хлопка, баррели нефти и еще чего-то уж совсем непонятного? Наверное, не так уж трудно постичь все это. В университете приходилось осваивать вещи посложнее — философские учения, их критику, экономические доктрины, тугие переплетения исторических судеб народов. И вот поди ж ты, в который раз за последние недели являлась мысль, что все это, оказывается, было не нужно, во всяком случае, здесь, в этом странном городе, где всё или продается или покупается и где, если и есть люди, стремящиеся проникнуть в суть событий, понять нынешнее направление исторического развития, то их не видно, не знаешь, как их отыскать, как войти с ними в контакт.
Вот будь у тебя т в о я с т р а н а — ей бы понадобились твои знания. Но у тебя своей страны нет. Ты — человек без национальности.
Гога горько усмехнулся: вздорная чепуха, нелепость! Но иди объясни это и м! «Так у нас это оформляется», — сказал тот рыжий, и напрасно я его ругаю. Что он, виноват, что ли? Тоже ведь не бог весть какая персона. Не он же установил такой взгляд, такое отношение к нам. Тогда кто же? Никто. Так само сложилось: нет паспорта, значит, нет родины, нет национальности. Просто и ясно, хотя и нелепо. И спорить не с кем.
Но разве можно с этим примириться? Разве можно так жить? А если не так, то как же? Ведь от тебя ровно ничего не зависит.
Хоть бы Колю Джавахадзе встретить, поговорить с ним, думал Гога, как всегда, в минуты сложных раздумий обращаясь мыслью к этому человеку. Он с облегчением вспомнил, что как раз сегодня — заседание правления Грузинского общества. Какая удача! Ничто ему сегодня не было так нужно, как побыть с соотечественниками, ощутить себя к е м - т о, знать, что ты, твоя жизнь, твоя судьба этим людям небезразличны.
Туда, туда, к своим!
Ровно в восемь вечера Гога уже был в Грузинском обществе. Аккуратность и точность — не самые типичные черты грузинского характера, и на месте не оказалось ни одного члена правления. Но Гоге все равно было приятно находиться в этом помещении. Со стен смотрели на него портреты царей, полководцев, писателей, политических и общественных деятелей более поздней эпохи и среди них — портрет отца: в черкеске, еще не старого, бодрого, красивого. Таким отец выглядел, когда Гога был еще ребенком. А посредине стены два портрета — сурового воина и государственного мужа — царя Давида Строителя и ослепительной, добродетельной царицы Тамар, которой Лермонтов, по незнанию грузинской истории, легкомысленно создал в России сомнительную репутацию. Два царя[54], между началом деятельности одного и концом жизненного пути другой пролег блистательный золотой век Грузии, увенчанный солнцем грузинской истории — Руставели. И ни одного завоевательного похода, ни одного акта агрессии! И как всегда — полное равенство в правах всех национальностей, населявших обширное по тем временам государство — от Никопсии до Дербента. Страна, которая за всю историю не знала притеснений национальных или религиозных меньшинств, где никогда не было погромов, гетто, дискриминации, страна, культурный ренессанс которой больше чем на столетие опередил ренессанс европейский, где великий поэт еще на стыке XII и XIII веков провозгласил равноправие женщины и поставил чувство дружбы выше национальных рамок. А отвоевание у сельджуков северо-восточной части малоазиатского полуострова и создание там Трапезундской империи для византийских императоров, изгнанных из Константинополя объединенной армией западноевропейских рыцарей, и через семьдесят пять лет помощь тем же византийцам в восстановлении их империи на прежнем месте? И все это без малейшей попытки навязать кому бы то ни было свои порядки, влиять на внешнюю или внутреннюю политику зависящих от мощи Грузии народов. Действительно бескорыстная, братская помощь, а не экспансия под предлогом помощи. Ведь тех же армян грузинское государство не раз спасало от прямого физического уничтожения турками. Недаром Ованес Туманян во всеуслышание заявил: «Ни один народ не обязан стольким другому народу, как армяне обязаны грузинам». А восемь походов на Грузию Тамерлана, из которых каждый оканчивался его изгнанием?
54
В Грузии супруга царя носила звание «дедопали» — царица. Та же, которая по вдовству или иной причине сама правила государством, носила титул царя — «мэпэ».